Регистрация Авторизация В избранное
 
 
ТМД-ОНЛАЙН!
ТМДАудиопроекты слушать онлайн
ПРЕМЬЕРЫ на ТМДРадио
Художественная галерея
Этюд 1 (0)
Москва, Малая Дмитровка (1)
Загорск (1)
Дмитровка (0)
Храм Покрова на Нерли (1)
Лубянская площадь (1)
Собор Василия Блаженного (0)
Церковь в Путинках (1)
Михайло-Архангельский монастырь (1)
Деревянное зодчество (0)
Суздаль (1)
Церковь Покрова Пресвятой Богородицы (0)

«Большая Кавказская война» (5-6 глава романа) Михаил Белозёров

article619.jpg
Глава 5
Второй день боёв
 
К вечеру бой стих. Вдогонку сумеркам ещё щелкали снайперы, и от реки наползал туман. Сил не было не то что шевелиться, даже поесть. 
– Помнится, был у меня в роте Бабенко… – сказал Олег Вепрев тем голосом, когда предаются приятным воспоминаниям. 
– А-а-а… ну да… – вспомнил Герман Орлов. – Гектор. 
– Гектор, точно, – с удовольствием согласился Олег Вепрев. – Поздоровей тебя будет, – уточнил он. 
Герман Орлов понимающе развёл руками: в смысле, что на каждого здоровяка всегда находится здоровее. 
– Ну и что? – спросил Лёва Аргаткин, который не был в курсе молодых лет капитана. Поздно он пришёл в отряд, не знал многих вещей и традиций.
– Да ничего. Считал себя Гектор Бабенко непобедимы и несокрушимым. Геракл, одним словом. 
– Так и было, – ревниво согласился Герман Орлов, хотя в глубине души не мог согласиться с подобным суждением: мериться-то им силами не довелось. 
– Однажды пошёл Гектор Бабенко на свидание с Марой. 
– С Марой? – удивился кто-то.
– Всех своих девушек он называл Марами. 
– Понятно, – деловито отозвался кто-то, тем самым давая понять, что каждый из них со своими причудами, поэтому удивляться нечему. 
– А навстречу ему два шкета – метр с кепкой: «Дядя, дай закурить». «Курить вредно, и вам не советую», – ответил Бабенко. «Дядя наклонись, что-то скажу». Тот сдуру и наклонился. Шкет ему в висок как дал свинчаткой. Очнулся Гектор Бабенко на земле. Мара над ним хлопочем, слезами отливается. 
– Это ты к чему? – настороженно спросил Герман Орлов. 
– К тому, что здоровякам тоже попадает по первое число. 
– Это точно, – охотно согласился Герман Орлов, имея ввиду, что в каждом деле важен опыт, но такие азбучные истины вслух не произносят. 
Наступила тишина. Слышно было, как на дереве поёт цикада да, скрипит, раскачиваясь арматура.
– А вот я, дурак, работал в посольстве. Нет, снялся, погнался за счастьем, – сказал Бургазов Паша, прикорнув в углу и дымя сигаретой. – Сидел бы сейчас дома, пивко тянулся бы.
– Не тереби душу, – предупредил Герман Орлов, который всё ещё не отошёл от боя и был чёрен, как трубочист. – Я таких разговор не люблю. Раз начали воевать, то до упора. А сожалеть себя – последнее дело. 
Он, разумеется, не добавил, что так войны не выигрываются, что дух так же важен, как и оружие. 
– Да я не сожалею, – поправился Бургазов, потому что Герман Орлов был совестью и честью подразделения, все его слова звучали без газетного пафоса, и только один он умел так ввернуть, что к нему прислушивались. – Так к слову, – уточнил Бургазов. 
У капитана была заячья губа, косой, не зарастающий усами шрам, а ещё он любил насвистывать мелодии к месту и не месту, и ему часто делали замечание, мол, демаскируешь, гад, беду кличешь, и заткнись, пожалуйста. 
– Ты ж, наверное, этих самых америкосов и охранял? – ехидно спросил Герман Орлов.
– Не-а… не поверишь – чехов. Чешское посольство. 
– Один чёрт, американские жополизы. 
Кто-то произнёс с обидой в голосе:
– Если что, в инкассаторы пойду. 
Пётр Нестеров сказал с характерным волжским говорком:
– Спиридонову хорошо… нах…
– Чего это?.. – удивился Герман Орлов и даже повернул голову в сторону говорящего, хотя даже говорить было лень. 
– Во время мирового потопа все утонут, а у него голова, как буёк, над водой будет болтаться.
Все радостно засмеялись, будто Нестеров сказал дюже умную вещь. 
– А хотите, я расскажу, как мы в первую командировку ездили? – предложил Пётр Нестеров.
– Хотим, – отчаянно зевнул Лёва Аргаткин. – Я так есть хочу, что котят в животе пищат. 
– Так спустись на пятый этаж в кладовку, пожри, – предложили ему. 
– Лень… кто со мной?.. Смерть тараканам!
Никто даже не пошевелился. Приятно было сидеть в темноте, ничего не делать и испытывать усталость, потом придёт сон, а потом уже можно будет поесть содержимое «зелёного» пайка, который всем уже надоел до чёртиков. 
– Расскажи, Пётр, расскажи, – попросил Юра Драганов, который так и не снял свою зелёную косынку с головы.
Он отличился ещё утром, подбив один из БТРов, а другой поспешно уполз в неизвестном направлении. Говорили, что его подорвали у железнодорожного вокзала, но ни подтвердить, ни опровергнуть это никто не мог, зафиксировали только взрыв и вспышку. Должно быть, на мину наехал. Только кто ту мину ставил? 
– Ха! – воскликнул Пётр Нестеров. – Четверо нас ехало из Нижнего, нах... – и замолчал, словно язык проглотил. 
– Ну?.. – сказал кто-то, судя по тону, опять же Герман Орлов.
Не любил он, когда всеобщее внимание было приковано к кому-то другому, а не к нему, но терпел, кряхтел и терпел, выражая всем своим видом скрытую обиду. 
– Да подожди ты! – сказал Пётр Нестеров. – Дай вспомнить. Так устал нах… мысли путаются. 
– Ладно, жду… – покорно согласился Орлов и поерзал на месте, вытаскивая из-под задницы камушек и устраиваясь поудобнее.
– Слушайте, нах... – сказал Пётр Нестеров хриплым голосом, который сорвал, когда выбивал чехов из центрального военного санатория. Атака та вышла очень даже удачной: положили пятерых чехов и ушли к себе, оставив гостинцев, на которых, судя по крикам, кто-то подорвался. 
– Тихо! – призвал к тишине Герман Орлов.
И хотя все знали его историю, им было приятно послушать ещё раз, потому что она хорошо кончалась и потому что она связывала с домом и надеждой вернуться живым и здоровым.
– Приходит приказ конкретно в наш РОВД таким-то, тогда-то ехать «стену» сторожить, нах... 
– Ну да… – сонно согласился Бургазов Паша, и всё равно его нахальная и одновременно изумлённая морда с коротким школьным чубчиком изобразила недоумение. Он один не слышал историю Нестерова, поэтому у него сразу возникла куча вопросов: почему именно Нестерова, а не Ваню Питерского, например? Откуда в управлении вообще знаю о существовании какого-то лейтенанта?
– А почему это?..
– Да подожди ты, – оборвали его, – соль – впереди. Ха-ха… – смеялись заранее. 
– Приходит приказ, нах… – снова начал Пётр Нестеров. – Поедешь, ты, ты, ты, и ты. Ты, значит, то есть я, старший. Ладно, раз родине нужно, мы всегда рады. Мы присягу давали, мы как бы пупки рвать по уставу должны. 
– Эт-т… точно, – согласился кто-то из дальнего угла. 
– Ты не отвлекайся, а по сути, – ехидно заметил Герман Орлов, потому что все эти высокие материи о присяге и долге не имели в данный момент никакого значения.
– Ага, – усмехнулся Пётр Нестеров. – Мать мне набила сумку, такую здоровую, мечта оккупанта называется. Пятнадцать трусов, пятнадцать маек, пятнадцать полотенец. Баул получился. Выдали нам личное оружие, нах... Я говорю, чего я там буду делать с пистолетом-то? Им даже кошку не застрелишь с пятидесяти метров. Давай автоматы, нах... Обойдёшься, отвечают, не положено по штату. «Это же пукалка, нах… только застрелиться». «Ты же опер, там достанешь». Я им говорю: «В задницу вашу мать! В бою, что ли?» «А то! – отвечают. – Сообразишь!» Полдня орали, судили-рядили. Упёрлись: «Без автоматов не едем!» И баста! 
– Ну и что? – спросил Бургазов Паша, которому было очень даже интересно, как обходятся с их братом в других РОВД. 
– А приказ-то никуда не денешь, нах... Начальство в Москве доклада ждёт, а мы в забастовку. 
– Правильно… – одобрительно подал кто-то сонный голос. 
А Бургазов Паша, который не слышал рассказа, снова спросил: 
– А сборы были? 
– Да подожди ты! – снова оборвали его. – Соль впереди. 
– Ну и что? – спросил Герман Орлов. – Выдали?
– Куда они денутся? Только вначале дали укороченный АК, нах... «Да вы что ребята! Это же хуже пистолетов. Прицельная дальность какая?» Опять кричали полдня. «Давай, – говорят, – выметайтесь из отделения». Мы вещи бросили в караулке и сидим. До вечера сидели. Пришёл наш полковник Субботин. Выругался, схватился за голову и убежал. На следующее утро нормальные автоматы нашлись, АК-74М, и по четыре рожка каждому. Спрашивает: «Как ехать?» Полковник Субботин: «Поездом, поездом?! А кто вам персональный состав даст!» Мы ж-то думали, что нас к какому-нибудь эшелону прицепят. Нет, своим пердячим паром с вещами и баулами через полстраны. 
– Поездом на войну?! – не поверил Бургазов Паша и выпучил и без того изумлённые жизнью глаза, только к темноте этого никто не заметил, ну разве что Игорь Габелый, но ему было всё равно, кто как реагирует. 
– А-то… – гордо сказал кто-то. 
– Так не бывает, – возразил кто-то, он не Лёва Аргаткин, который уже знал, как отправляют в России на войну. 
– Ещё как бывает, – веско сказал Алексей Ногинский. – Игорь не сколько увидел, а дорисовал в воображении его нервное лицо с локонами, выбивающимися из-под кепи. Ногинский не стригся из принципа, чтобы быстрее уехать домой. – Мы тоже один раз целой ротой ехали. Полвокзала в Астрахани занимали. И все пьяные. Представляешь?! Пьяные и вооруженные до зубов. С гранатами, подсумками. Полиция нас стороной обходила. У министерства обороны денег нет даже на теплушки. 
– Продали в Корею! – Алексей Ногинский оскалился в радостном смехе. 
Передние зубы у него были железные, потому что он любил драться и настоящие зубы ему выбили ещё в учебке. Как ни странно, он был самоучкой по части компьютеров. После бокса это было его вторым увлечением. Любил он поговорить на тему «окон», мог запросто просветить насчёт недостатков и достоинств той или иной версии операционной системы и дать дельный совет, так что дилетанты обращались именно к нему.
– Ну а чего… ёпст, не баре, – высказался Герман Орлов. – Я тоже всё время так езжу… к тёще на дачу… И ружьё у меня с собой, правда разобранное, в багажнике. 
Все засмеялись: «Гы-гы-гы!!! Ха-ха-ха!!! Охо-хо-хо!!!» Приятно было вспомнить мирную жизнь и тетушку Германа Орлова, которая жила в Выксе. Занятная у Герман Орлов была тетушка, писательница сказок. Много он о ней рассказывал странных историй, то она с колдуньей знакомилась, то болотную кикимору видела, то на метле летала. Ведьма, а не бабушка. «Между прочим, третий раз замужем», – говаривал Герман Орлов таким тоном, будто это было исключительно его личной заслугой. «Не фига себе?! – удивлялись все почтительно. – Вот это бабка! Везёт тебе, Гера». «А-то!» – гордо задирал нос Герман Орлов. Не у каждого родственник писатель. 
– Я не знаю, как ты ездишь, я не привык. В гражданском поезде с боевым оружием… – недоумённо сказал Пётр Нестеров, давая понять, что ситуация сама по себе нереалистичная, но, мол, начальству виднее, оно за всё в ответе, на то оно и начальство. 
– И ничего, не такое видали… – согласился Юра Драганов.
Густые выгоревшие усы степенно лежали у него на верхней губе, и вообще, он своим обликом напоминал молодого Краско. Был такой артист, умер от водки и простуд. 
– Ну да, ну да… – насмешливо закивал Пётр Нестеров. – Ну что рассказывать или нет, нах?..
– Рассказывай, – разрешили хором, потому что всё хорошо заканчивалось. 
– Короче, в Москву приехали без приключений. По литру раздавили – чего там, семь часов электричка от Нижнего. На Курском говорят, поезд номер такой-то, сядете и вперёд, нах… А у нас с собой в общем количестве по пять литров на брата. Мы так прикинули, ехать-то долго. Приняли на грудь и тихо, мирно легли спать. Вдруг ночью мужик военный из соседнего купе припёрся. Я его спросонья едва не шлёпнул. Талдычит одно: «Мужики, оружие прячьте!» Что за ерунда? Поезд стоит, по вагону ходят пограничники с этими самыми… вилами на фуражках! Отродясь такой мерзости не видал, нах…
Все засмеялись, словно только и ждали этого момента, а Бургазов Паша, простая душа, от изумления открыл рот:
– Что за фигня?.. 
– Вот это и есть соль, – объяснили ему. 
– Не поверите, оказалось, мы в Украину заехали. А те обалдели. Четверо мужиков в камуфляже да ещё и с полным боекомплектом. Как так получилось, сам не пойму. Но бог с ними. Вначале решили, что мы террористы. А мы им командировочные суём. Документы, мол, направляемся на защиту «стены» и родины, нах…
 «Какая стена, нах?.. Какой родины, нах?.. Окстись! Вы в Украине!» Мы за головы схватились. Скандал международного значения. Писец всему, нах!.. Круглая абстракция, нах!.. Ещё с похмелья, плохо соображаем. Иван Салачинов в баулы полез за боеприпасами: мы хоть пьяные, но понимали, что по городу с пристегнутыми магазинами ходить как бы не к лицу, поэтому всё попрятали в сумки. 
– А почему? – наивно спросил Бургазов Паша, которые раньше не слышал рассказа и от удивления только и делал, что выпучивал глаза. 
– Да потому что меру нахальства надо знать, – объяснили ему.
– Ага, – согласился Бургазов Паша. – Дальше что?!
– Дальше?.. Пошёл я с ними как старший в купе к проводнику, который нас сдал. Сука хохлацкая! 
– Да… они теперь такие… – со знанием дела высказался Лёва Аргаткин. – Зажрались… Смерть тараканам!
– Самостийные…
– Ну?.. – подтолкнул кто-то рассказ, кажется, Виктор Максимов, который из-за скромности и из-за того, что был из Волгоградского РОВД, не вступал в разговоры, а ещё из-за того, что лучше понимал украинцев – заложников того самого разделения великой страны. Но разве об этом говорят в приличном обществе? Об этом помнят где-то в подсознании и крестятся на тёмный угол, чтобы больше ничего подобного не повторилось. 
– С этими самыми, с вилами на шапках. Писец всему! Я им говорю: «Мужики, мы же командировочные, воевать едем». «Ни хера, вы террористы!» Я им снова: «Мы свои, едем на войну». А у самого такая мысль в голове о неестественности происходящего. А эти хохлы из принципа слушать не хотят. Протокол принялись строчить. Снова в купе попёрлись. Этих самых… террористов поймали, представляешь?! Медаль, наверное, кому-то светит? Уже дырку вертят. А в купе наши уже автоматы зарядили, затворы передергивают. Пограничников, как ветром, сдуло. Я своим говорю: «Патронов мало, долго не продержимся, сдаваться надо». Ну и началось: прибежали с пистолетами в руках. Мы уже за гранаты взялись. Те кричат: «ОМОН вызываем!» «Не надо ОМОН! Постреляют, нах… в этой сраной Украине, до «стены» не доедем. Сдаёмся, нах!..»
– Хорошо хоть так! – с облегчением вздохнул Бургазов Паша и вытер вспотевший лоб.
– А что ты думал, в тюрьму нас посадили? Тогда бы я здесь с вами не разговаривал, нах… Вылезли мы из вагона, обвешанные вещами и оружием, но автоматы не отдаём. Они эти автоматы притырят, ищи потом ветра в поле, нах… Международный скандал! Хоть в ООН обращайся. Привели в отделение. Мы уже перепуганные и протрезвевшие. Дело шьют. Пятнадцатью годами пахнет, нах…
– Не может быть, – не поверил Бургазов Паша, простая душа. 
– Может, – лениво сказал Герман Орлов. – Я этих козлов знаю. До сих пор наш газ сосут. Волки позорные.
– Не без этого, – добродушно согласился Лёва Аргаткин, давая понять, что простому народу от этого не холодно и не жарко, простой народ свой хлебушек в тяжких трудах добывает да лбом рискует и в большую политику не суется, не до того ему. 
– Ну а дальше что?
– Короче. Хорошо, в отделение ночью начальства нет, а у нас водка осталась на донышке, чтобы утром опохмелиться. Мы эту водку с хохлам и приговорили. Хорошие ребята оказались. Свои, славяне. Песни пели про бронепоезд, про Катюшу. В общем, оттянулись по полной. Кое-кто под столом уже валялся. А нам хоть бы хны. Не поверишь, адреналин так ударил, что наркоз не брал. К утру договорились, что мы братья по крови, что все эти правительства нах… и вообще надо объединятся белорусам, украинцам и нам, русским. Так мы сильнее будем. А то Америка нас по одному и обламывает. 
– Правильно… – сказал кто-то и тяжело вздохнул, словно вспомнив о чём-то нехорошем. 
– Уже обломала… – авторитетно заметил Герман Орлов.
– Да… – согласился Юра Драганов, – власть отдали, теперь не заберёшь. 
– Дураки… – сказал кто-то. 
– Ох-х-х… дураки…
– Таких дураков ещё поискать надо…
– Эт-т… точно, – согласился кто-то из дальнего угла.
– С народом даже не посоветовались.
– А дальше что? – кто-то в темноте вспомнил, что рассказчик молчит. 
– Слышь, Пётр, а дальше что? – спросил Юра Драганов и снял наконец свою косынку, чтобы вытереть грязь на лице. 
– Дальше… – очнулся Пётр Нестеров, и все поняли, что он успел задремать. – Утром… – произнёс он, зевая, – посадили нас на поезд до Белгорода, а там – на ветролёт, так мы очутились здесь. 
– Ёпст! – сказал Герман Орлов. – Вот это приключения! А здесь сидим, скучаем. 
Все лениво засмеялись. А Лёва Аргаткин потёр свой левый травмированный глаз, который у него иногда болел к месту и не месту. 
– Повезло вам… – высказался Юра Драганов.
– Эт-т… точно, – согласился кто-то, но не Пётр Нестеров.
Игорь оглянулся – Пётр Нестеров уже спал, прислонив голову в автомату. В темноте белел чуб, да губа оттопырилась. Хороший парень, подумал Игорь, только много болтает, и поднялся. Надо было обойти посты, хотя неугомонные Вепрев и Орлов наверняка уже все сделали: и мины поставили, и сигналок понатыкали. Но всё равно – надо проверить, и Игорь вышел в коридор.
 
***
– Ты спишь? – спросил он, пробираясь, как лев в логово. 
– Нет, – ответила она, – я тебя жду. 
Пол был завален штукатуркой, и при каждом шаге она скрипела под ногами. 
– Извини, – сказал он, словно был виноват за долгое отсутствие. 
На деле, надо было извиниться раньше: за то, что влюбился, за то, что не предусмотрел опасность и не отправил вместе с дочкой и с её матерью в Краснодар, в общем, за головотяпство, хотел, чтобы была поближе, чтобы бегать на свидание – эгоист, в общем. 
Кровать заскрипела, и он увидел совсем рядом её глаза. Они блеснули в лунном свете. В выбитое окно струился ночной воздух, но было ещё тепло. 
– Что это? – спросил он, опускаясь рядом
– Твой пистолет. 
– А-а-а… 
Он сообразил, что она боится и, должно быть, давно сидела в темноте с этим чёртовым пистолетом. Война не для женщин, война вообще не для кого, только для таких сумасшедших, как я, подумал он.
– Есть будешь? Есть картошка. 
– Чудесно, – сказал он, целуя её в губы и словно возвращаясь к давно забытым воспоминаниям.
– Пахнешь дымом, – сказала она, потянувшись к нему, словно преодолевая своё же сопротивление. 
Её голос много значил в этот момент. Он был залогом того неповторимого, прекрасного будущего, которое звало жить, и от этого будущего чуть-чуть кружилась голова. Это будущее зависело только от них самих и поэтому было хрупким и ненадёжным, не в смысле того, что могут убить, а в смысле чувств и надежд. 
– Наверное, не только дымом, – сказал он, вспомнив Алексея Ногинского.
Но рассказывать не было сил. Хватит на сегодня войны, решил он, надо отдохнуть. 
– Куда ты? – спросил он, отпуская её руку. 
– Сейчас принесу. 
Она скользнула в темноте грациозно, как пантера. Под её ногами не скрипнула ни одна песчинка. На мгновение он залюбовался ею и подумал, что они давно одно целое и что он её хочет всегда и при любых обстоятельствах. Жило в нём это чувство, проснулось и жило отдельно от сознания. Поздно же я тебя встретил, подумал он, лет бы на десяток раньше, и у нас была бы длинная-длинная жизнь с кучей воспоминаний, и я бы эти воспоминания берёг, как скряга. Но и сейчас мы наверстаем и будем любить друг друга долго-долго, сколько времени хватит. Странно было то, что он никогда так не думал о своих женщинах, воспринимая их как временное явление в жизни, а здесь взял и подумал совсем по-другому. Хорошо подумал, тепло подумал. Должно быть, что-то изменилось в нём, но он ещё не понимал, что именно. 
– Я вот что подумала… – сказала она, возникнув рядом, как привидение. 
Оказывается, он на мгновение задремал. 
– Что? – спросил он, открывая крышку на кастрюле. 
В ноздри ударил ароматный запах чеснока, укропа и тушёнки. 
– Ложку возьми, – сказала она, устраиваясь между спинкой кровати и стеной и с любопытством, как показалось ему, смотрит, как он ест. Он ещё не привык к таким взглядам. Никто из женщин не смотрел на него так, даже те, которые любили его. С каждой по-разному, но совсем не так. С Боженой было лучше всего, потому что с ней всегда оставалась тайна, которую он старался разгадать, и от этого ревновал её ко всему белому свету и ещё, бог знает, к чему. 
Ноги она поджала под себя и замерла, превратившись в тень. Он пожалел, что на ней джинсы, а не юбка, но тут же погасил в себе эту мысль, осталось одно желание, которое тлело в нём, как вечная искра. 
– Что ты подумала? – спросил он, орудуя ложкой.
Он постарался сделать лицо добрым, потому что поймал себя на мысли, что всё ещё убивает того снайпера, который удивился, что русский живёт хорошо. Редко видишь глаза человека, которого ты убил, и ищешь во всём этом какую-то метафизику, которая там нет. А потом привыкаешь, плохо, конечно, и тебя редко удается чем удивить в жизни, а это тоже плохо: старым становишься, душа рано умирает. А она должна всегда удивляться. Вот меня снайпер и удивил, подумал он. 
– Я думаю, – сказала она, – что отсюда придётся уехать. 
И опять он удивился, почему она здесь в глухомани. Впрочем, он давно уже знал, почему именно. Ей бы актрисой быть, а она здесь прячет свою красоту. И вообще, она ему напоминала хорошо обточенный волнами корень дерева без всего лишнего или, наоборот, с избытком самых главных деталей, например, фигуры и мушки на верхней губе. Повезло мне, в который раз, подумал он. Редко кому так везёт. А воякам тем более. Он так и думал о себе: «Я вояка, этим и живу, а больше ничего не умею. Любить вот умею и быть верным умею». 
– Однозначно, – согласился он. – Мы-то их сейчас упакуем. Но они снова в любой момент могут прорваться. Так что здесь, скорее всего, сделают пограничную зону. 
– Я больших городов не люблю, – сказала она. 
– Дом купим в пригороде, – сказал он. – Там чище. Плохо в больших городах. 
Голос его дрогнул: он не было уверен в том, что оговорит. Война приучила его не заглядывать далеко, чтобы потом не остаться в дураках. 
– Я знаю, что ты боишься, – сказала она. 
– Я не боюсь, – не понял он её.
– Нет, ты боишься, – сказала она и помолчала, а потом сказала: – Мы всего лишь женщина и мужчина, оказавшиеся здесь и сейчас. 
У него мороз пробежал по спине. Если ты чего-то не понимаешь, доверься ощущениям. Ни с кем ему не было так хорошо, как с ней. И вдруг она заговорила о том, о чём он тоже думал, но не делился ни с Олегов Вепревым, ни с Германом Орловым. Время – оно словно открылось перед ними, и они плыли в нём, как будто в большой лодке и не могли пристать к берегам, потому что они были крутыми и скалистыми. 
Она была родом с Урала, из Перми, и жила в Пятигорске всего-то два года. Здесь у неё был похоронен муж, командир тридцать второй заставы. Вот почему она такая приспособленная к армейской жизни и ничему не удивляется, часто думал Игорь. «Мне кажется, если бы я тогда была с ним, он не погиб бы», – сказала она однажды и привела его к могиле у подножия Машука. Вся тридцать вторая застава, павшая ещё до того, как Спиридонов захватил власть. Шаталась уже страна, и конечно же погибшие оказались заложниками этого шатания, а духи воспользовались ситуацией, опять же англосаксы мутили воду, американцы им поддакивали, а турки скалились, воодушевленно потирая руки: у всех сбылись их вековые мечты, отхватили Кавказ, проучили Россию. 
Он так и уснул с ложкой и кастрюлей в руках. Снилась ему какая-то фантасмагория, не имеющая никакого отношения к реальности. А проснулся от свежего воздуха. Энергия боя, которая жила в нём в течение дня, ушла, и ему сделалось зябка. Божена спала рядом, поджав под себя ноги и обхватив себя руками. Где-то внизу раздались странные звуки, словно кто-то крался и наступил на консервную банку. 
Ничего, подумал Игорь, там Орлов, он своё дело знает. Но всё равно осторожно поднялся, пошёл и посмотрел. 
По пути он заглянул к Севостьянихину, который сидел в углу между двумя окнами. Рядом с ними лежали радиостанция и автомат. 
– Командир, спишь? – шёпотом спросил Игорь, вглядываясь в тёмную фигуру. 
Но Севостьянихин не ответил. Игорю надо было поговорить с ним, впрочем, это можно было сделать позже, под утро. Однако стоило было Габелому повернуться, чтобы уйти, как Севостьянихин сказал:
– Повезло нам, кадровые силы боевиков ушли в Росси, а с нами воюют, можно сказать, новобранцы. 
Игорь молча стоял перед ним. Ему было всё равно, с кем воевать. 
– Завтра атакуем в направлении Бештау. 
– Приказ пришёл? – с облегчением спросил Игорь. 
Любой приказ означал, что они не одни, что о них помнят. А это большое дело в армии, когда о тебе помнят, потому что армия – это мощь, это сила.
– Не было приказа, просто ждать дальше бессмысленно. Утром пойдёшь в разведку. 
– Есть пойти в разведку, – сказал Игорь и присел перед Севостьянихиным, чтобы обсудить подробности.
Лица у Севостьянихина не было видно. Белел лишь кончик знаменитого носа, который казался вялым и безынициативным. Потом Севостьянихин пошевелился, и Игорь различил его глаза. Вот глаза у командира оказались вовсе не сонными, а даже очень ясными и конкретными, должно быть, он думал о чём-нибудь приятном, сидя в темноте, а тут пришёл Габелый и испортил обедню. 
– Думаешь, они нас не ждут? 
– Да нет, может, и ждут. Кто его знает. Дело не в этом.
– А в чём?
– Что-то происходит, понимаешь?..
– В смысле?.. – удивился Игорь и положив автомат на колени. 
– Сам подумай, Будённовск молчит как рыбы об лёд.
– Ну?.. Может, обложили?
– Такую базу не обложишь, – заметил Севостьянихин.
– Ну да, – чуть ошарашенно согласился Игорь. – Действительно… хм… я не подумал.
– Значит, что?.. – многозначительно спросил Севостьянихин и хитро вместе с гениальным носом посмотрел на него. 
– Что?.. – удивился Игорь.
На ум, как назло, ничего не приходило. Спал ум – там, рядом с Боженой, и вообще, уму ничего не хотелось думать, уму хотелось тихо мечтать о счастье. 
– Значит, им приказали молчать и не высовываться, – веско сказал Севостьянихин.
– Не-е-ет… не может быть… – удивился Игорь и окончательно проснулся. 
Да такого командира подчиненные на куски порвут, подумал он. Свои не предают. Закон спецназа.
– Всё может быть, сынок, всё может, – вздохнул Севостьянихин.
Сынком Севостьянихин называл кого-либо крайне редко, разве что в минуту душевного волнения. Значит, такая минута настала. 
– Что же делать? – спросил Игорь, всё ещё не в силах переварить услышанное. 
– Вот вы с Вепревым и прикиньте, что делать. Потом мне доложите. Обмозгуем вместе. Сбор у меня в полпятого. 
Расслабленное лицо Севостьянихина снова стало насмешливым, таким, каким Игорь привык его видеть двадцать четыре часа в сутки. Такого не раскусишь и на мякине не проведешь. Опытным был Севостьянихин, много повидал и понимал одну мудрость: мы никогда не знаем, где ошибаемся. А именно в этом и таился залогу спеха или неуспеха – не делать ничего такого, что привело бы к ошибкам, потому что ошибки – это человеческие жизни. С другой стороны, если бы это была какая-нибудь стратегическая операция, где важен успех на каком-либо фронте. А у нас? У нас локальные бои, мелкие стычки, ничего не решающие в принципе. Возможно, успех кроется как раз не в вылазках, а в надёжной обороне. Сковываем мы моджахедов, не даём им уйти дальше, вглубь России. Но и сидеть на месте тоже нельзя. 
– Есть полпятого, – ответил Игорь, поднимаясь, и вышел в коридор. 
У него сразу возникло множество вопросов. Да и само предположение Севостьянихина показалось диким: получалось, что армия их бросила по чьему-то приказу. Такой приказ мог отдать только главнокомандующий. Вывод напрашивался самим собой: не по приказу ли Америки моджахеды рванули «стену»? И чем больше он думал об этом, тем быстрее приходит в мнению, что командир прав, что их слили, оставили один на один с Чичей. Только зачем, сообразить было трудно, для этого надо сидеть Кремле и руководить оттуда, чтобы видеть картину всецело. 
Одно он понял точно: получилось у них первый раз, вот майор и решил, что получится и второй раз. Дай-то бог, дай-то бог, подумал он суеверно, пробираясь на первый этаж в административный корпус. Бойцы спали там, где их застала темнота. Многие даже не сняли бронежилеты, а сидели, как большие, застывшие куклы.
Олег Вепрев, впрочем, бдел, как весенний заяц, цедя крепкий чай. Многие любили такой чай, который придавал силы и бодрость. Однако Олег Вепрев был ещё и эстетом, потому что пил чай с лимоном и коньяком. Где он достал лимон, естественно, являлось вселенской тайной. Были у Олега Вепрева свои тайные каналы, которыми он пользовался в критических ситуациях. 
– Будешь? – спросил он, показывая на чайник, из носика которого шёл пар. 
У Игоря отлегло с души – раз капитан не спит, значит, всё нормально, значит, никто из духов даже не смеет приблизиться к гостинице, потому что Олег Вепрев всё предусмотрел. Герман Орлов тоже ручки приложил, с удовлетворением подумал Игорь. Любит он это дело – ловушки устраивать. 
– Да, нет, спасибо, – сказал он, присаживаясь рядом. – Выспаться надо. 
На столе тлел таганок, роняя вокруг круг себя неровный свет, к стенке было придвинут раскрытый «зелёный» паёк. 
– А это?.. – Олег Вепрев потянулся и бросил на стол ещё один «зелёный» паёк. 
– Я уже поел, – ответил Игорь. 
Ресторан был разгромлен вчистую. Но в темноте по-прежнему казался шикарным – таким, каким они его увидели впервые ещё года три назад, когда их стали посылать на Кавказ. Просто выключили свет, и мы сидим, как прежде, и всё хорошо и приятно и нет это чёртовой войны. Сейчас Вепрев скажет: «Ну что, мужики, ещё по одной?» И побежит в буфет, чтобы побыстрее и без официанта. 
– Ах, ну да… ну да… – не без тайного смысла сказал Олег Вепрев и, как только один он умел, многозначительно шмыгнул носом. Только шмыг этот у него был не уничижительным, а воинственным. 
Игорь сделал вид, что его не волнует замечание Вепрева. Если бы я бросался на каждую его шутку, подумал он, от Вепрева мокрое мест не осталось бы. Но ничего не поделаешь, Вепрев такой, каков есть. У него шило в одном месте, а без этого шила Олег Вепрев не был бы Олегом Вепревым. И это его счастье. 
В слабом свете таганка резкие черты лица Вепрева смягчились. От дневного психоза не осталось и следа. Теперь с ним можно поговорить по душам, хотя, конечно, разве можно доверять человеку, которому нечего терять, невольно подумал Игорь. С таким хорошо в разведке. Не бросит и не предаст, а случае чего, в лепёшку разобьётся, но вытянет. 
Игорь в двух словах передал ему разговор с Севостьянихиным. 
– Ого! – удивился Олег Вепрев и поднял на Игоря нахальные глаза. – Ну и где твоя любимая Америка? Где? 
– Пошёл ты, – беззлобно ответил Игорь. 
Рана на щеке, которая покрылась твёрдой корочкой, от возмущения начала печь. 
– А я всегда говорил, – Олег Вепрев нагнулся так, что его наглая татарская рожа вплыла в круг света, – нечего Кавказ цирикам отдавать, нечего!
– Как отдали, так и возьмём! – на этот раз зло ответил Игорь, потому что Олег Вепрев наступил на больную мозоль. 
– Ха! – веско произнёс Олег Вепрев, и они замолчали, переваривая разговор и невольно прислушиваясь к тишине, царившей вокруг: духи спали, свои спали, спал весь мир, бодрствовали только они вдвоём, и плыли в этой тишине, как в мировом океане. 
– Кто гремел-то? – через некоторое время спросил Игорь. 
– Да всё нормально, – отмахнулся Вепрев, кисло поморщившись, – я Ногинского и ещё двоих послал в фармацевтическое общежитие усилить пост. 
– А-а-а… – с облегчением среагировал Игорь. – А где Орлов?
– Спит твой Орлов, – опять кисло усмехнулся Вепрев.
Почему он усмехнулся? – невольно подумал Игорь, завидует, что ли? Многие, должно быть, завидуют, я их понимаю – не каждому в жизни встретится такая женщина. 
– Вон там, за стойкой бара.
Игорь оглянулся туда, куда показал Олег Вепрев. То, что он принял за фон мироздания, оказалось мирным храпом старшего прапорщика. 
Фу ты, с облегчением понял Игорь, лучше уж это. Значит, я всё ещё слышу шум боя. Так бывает: бой прекратился много часов назад, а ты его всё ещё слышишь и слышишь и готов реагировать, если этот фон, не дай бог, изменится. Организм приспосабливается к условиям существования, только раньше я этого не замечал, подумал он, знай себе бегал и стрелял. А может, меня контузило, испугался он, а я не заметил? Нет, так не бывает, если уж контузит, то контузит. 
– Ладно, – сказал он, – пойду спать. 
Казалось, гул в голове поселился навечно, но к утру он обычно пропадал. 
– Тебя разбудить? – спросил Олег Вепрев.
Игорь обернулся, чтобы проверить выражение его лица. Оно было грустным и вдумчивым. Значит, он ни на что не намекает, просто заботится о завтрашней операции. 
– Не надо, – ответил он. – Сам приду в четыре двадцать. Жди. 
– Спокойной ночи, – сказал Олег Вепрев.
– Спокойной ночи, – ответил Игорь, поднимаясь по лестнице. 
– Женись на ней, – вдруг сказал Олег Вепрев.
– Что? – ему показалось, что он ослышался. 
– Женись, говорю, – добавил Олег Вепрев. – О таких женщинах пишут романы.
Лицо его выражало самые романтические чувства. Наверное, он вспомнил жену и детей. 
– Спасибо, я учту. 
Олег Вепрев махнул ему, ладно, мол, иди не трави душу. 
– Спокойной ночи, – ещё раз сказал Игорь.
Женюсь и сделаю вдовой дважды. Вот почему я боюсь даже думать об этом, понял он. Хотя, если убьют, она так и так будет страдать, никуда не денешься. 
А где раненые? Где Илья Ржешевский? Я совсем забыл о нём. Надо найти его, подумал он, и тут же забыл о нём. Он ещё не знал, что есть мир воспоминаний, что он только прикоснулся к нему, и этот мир его ещё не мучил, потому что погибшие друзья не приходили к нему во сне или наяву и он ещё не вспоминал их слова и жесты, разговоры и прибаутки. Это всё ещё было впереди. 
Бойцы спали прямо на лестничных клетка. Просто прислонились к стене и уснули. Некоторые с едой в руках, некоторые с котелками. Почему здесь? – подумал Игорь и тут же нашёл ответ. Потому что здесь нет окон и стены вдвое, если не втрое толще. В общем, дополнительная защита от случайной гранаты. 
По пути в одном из номеров он нашёл одеяло, накрыл Божену и улёгся рядом. Надо было бы ботинки расшнуровать, подумал он, но так и уснул с этой мыслью. В этот раз ему ничего не снилось. Он спал сном младенца, чтобы по старой курсанткой привычке проснуться ровно в четыре пятнадцать. 
За окном светало. Белый рассвет заполнял небо. Игорь осторожно поднялся, посмотрел на Божену, которая спала безмятежно, как богиня, укрыл её одеялом и пошёл в соседнюю комнату, чтобы почистить зубы и ополоснуть лицо. На войне самое главное две вещи: помыться и поесть, а стрельба дело десятое, это дело как бы само собой разумеющееся, если ты, конечно, от него не отлыниваешь. 
 
***
На рассвете со стороны железнодорожного вокзала приполз танк. Лейтенант Лёва Аргаткин c криком: «Наши!» радостно пробежался по шестому этажу, а ещё он выкрикивал свою коронную фразу: «Смерть тараканам!»
– Не спеши поперёд батьки в пекло! – веско заметил майор Севостьянихин, высовывая свой гениальный нос из номера, где спал. 
И все поняли: хорошо то, что хорошо кончается, а с танком ещё ничего не кончилось, только началось. Лёва Аргаткин спорить не стал, но по его лицу было видно, что от своего мнения он не отказывается. Танк елозил где-то в районе пятой школы и вот-вот должен был показаться на площади Козлова. 
– Андрей Павлович, точно наши, – сказал за него Игорь, который не дочистив зубы, скатился с седьмого этажа, прихватив автомат, в спешке не надев «бронника». 
– Охотно верю, но вначале проверь, – хмуро приказал Севостьянихин, – а потом радуйся! Вот ей богу, как малые дети, – развёл он возмущенно руками. 
Собственно, он укорял их не за ошибку с танком, а за то, что они испытывают возбуждение от боя, то есть за то, чего майор уже был лишен в силу привычки к опасности. С одной стороны, это было плохо – быстро убить могли, а с другой – на войне только так и можно было не сойти с ума и продолжать воевать изо дня в день, из года в год, и терпеть, терпеть, терпеть. Кто такого опыта не получил, тот не поймёт ветерана, тот будет считать его высокомерным и замкнутым. А на самом деле – это всего лишь спасительна форма существования. Чем меньше эмоций, тем больше шансов выжить, иначе психики не хватит. Сгорит психика. Останется одна оболочка. А ведь ещё надо жить, жизнь войной не заканчивается. 
– Так точно же наши! – воскликнул Лёва Аргаткин. – Кто ещё?..
Выглядел он чуть оторопело, видно, очень хотелось, чтобы кто-то пришёл на помощь и кончилась эта неопределенность на фоне ещё большей неопределенности со всей страной. 
– Проверить надо! – веско сказал Севостьянихин и как в воду глядел. 
– Есть проверить! Пошли, – сказал Игорь, полагаясь на чутьё командира. 
Лёва Аргаткин, который всё ещё находился в эйфорическом состоянии, безапелляционно заявил, догоняя его на лестнице: 
– Коню ясно, что это наши! – он осуждающе покосился наверх, где остался Севостьянихин, который осторожничал и по мнению Лёвы Аргаткина был староват для войны. Война для молодых, думал он с возбуждением, а Андрей Павлович, как всегда, перестраховывается. А дух где? Где азарт? 
Он совсем забыл свой вчерашний страх и так старался и лез в самые опасные места, что Олег Вепрев, как самый старший после Севостьянихина, порой ему выговаривал: «Спешка нужна при ловле блох. Понял меня?» «Понял». «Хочешь вернуться в свой Мурманск?» «Хочу». «Ну так воюй осторожней». Лёва Аргаткин, конечно, всё понимал, но удержать себя не мог. Он даже обиделся на Севостьянихина за то, что тот не дал ему поучаствовать в вылазке на крытый рынок, но зато отличился в центральном военном санатории и самолично подбил один бронетранспортёров, хотя подвиг и приписали Юре Драганову. Просто в хаосе боя трудно было понять, кто же всё-таки отличился. А так как Лёва Аргаткин имел меньше авторитета, чем Юра Драганов, то он благоразумно помалкивал, торжествуя разве что в глубине души и полагая, что на его век ещё хватит и БТРов, и танков, и прочей военной техники. В том же бою, целью которого были, безоткатные орудия, были уничтожены минометы и мины к ним, что значительно уменьшили огневую мощь моджахедов. 
– Сейчас увидим, – охладил его пыл Игорь. 
Он уже давно понял, что Севостьянихин, не зря так долго воюет, что война стала для него шестым чувством. Ему тоже показалось странным, что танк всего-навсего один. Если б наши, то колонной, подумал он, на позывные вышли бы, хотя чем чёрт не шутит. Может, один прорвался, может, он покалеченный донельзя. Но ведь стрельбу мы не слышали! А по идее, духи должны палить по нему со всех сторон, или я ничего не понимаю. Может, они ночью ушли, а мы проморгали. Нет, с духами так не бывает. Духи народ тёртый, от своего просто так не отступятся, вера им не позволяет. 
Они вбежали на первый этаж как раз вовремя. Олег в бинокль рассматривал площадью, откуда доносился этот непонятный рёв. Покромсанные осколками тополя, казались сюрреалистическими существами, застывшими вдоль дороги. Искореженные остовы машин – следами великанов, а выбитые окна домов – сотами, неизвестно каких пчёл. 
Моджахеды ещё не стреляли: мололись своему богу. Было неестественно тихо, если бы не звуки танка. Гул в голове у Игоря, как ни странно, прошёл сам по себе. Точно контузило, подумал он. 
– Давай свой чай, – потребовал он, вспомнив, что не напился ночью. 
Утром ресторан выглядел полностью разгромленным: дорогая мебель превратилась в обломки, а материал, которым были задрапированы стены, свисал клочьями. В потолке светились дыры от мин. 
– В котелке, – ответил Олег Вепрев, не повернув головы. 
Откуда-то сбоку раздались странные звуки, возник Герман Орлов с зубной щёткой во рту:
– Привет! – пробурчал он, и снова раздались эти звуки: Герман Орлов прочищал себе горло. Затем он появился, напяливая на свою большую голову кепи:
– Где-то здесь… – он полез за барную стойку, – «клюква»  спрятана. Игорёха, бросай чаёвничать, держи, – сунул ему РПГ-7, – побежали. Занимай крайнюю позицию справа, а я налево. 
Игорь поперхнулся. Ему почему-то передалось радостное настроение Лёвы Аргаткина, да и чайку с лимоном захотелось выпить, но возражать не стал: воевать, так воевать, схватил оружие и переместился в кабинет главного врача, окна из которого выходили на площадь Козлова. Германа Орлова он понял с полуслова: следовало приголубить танк с двух сторон, если он, конечно, окажется чеченским. Но позиция ему не нравилась. Два угловых окна не оставляли никакой защиты, хотя обзор отсюда был хороший, можно сказать, идеальный, но до тех пор пока тебя не обнаружили. Он покосился на правое окно, которое выходило на общежитие фармацевтической академии и вспомнил, что в ней сидят свои и, дай бог, тоже с гранатомётами. Но легче ему от этого не стало. Ворчание танка все нарастало и нарастало, казалось, он так и не появится, а уползёт дальше, оставив после себя одну большую загадку. Ну и слава богу, подумал Игорь, ну, и хорошо. Ему вдруг захотелось, чтобы этот чёртов танк так и не показался из-за угла, чтобы он растворился, пропал в этом добром весеннем утре. И не будет никакой войны, суеверно решил он, и всё будет хорошо, и они с Боженой уедут в Санкт-Петербург и купят дом в пригороде с видом на Вуоксу. 
Лёва Аргаткин занял крайнее левой окно, которое, как и все окна в гостинице, давно лишилось стёкол, поставил на мешки с песком пулемёт и деловито передёрнул затвор. Игорь возражать не стал. Может, и стрелять не придётся, подумал он. А если придётся, то Лёва сам виноват, что таскается следом. 
Звук танка стал громче. Игоря начала бить нервная дрожь, он снял предохранитель, взвёл курок и положил палец на спусковой крючок. Наконец из-за пятиэтажки появился ствол с ресивером. И произошло то, чего Игорь больше всего боялся: во-первых, танк оказался чеченским, потому что над башней колыхалась зелёная тряпка, изображающая флаг, а во-вторых, танк, как и положено в условиях боя в городе, не вылез полностью из-за дома, а высунулся едва ли на треть и стал поднимать орудие. Сейчас выстрелит и отскочит, подумал Игорь, наводя сеточку прицела. Пришлось чуть ли не высунуться в окон, показывать всему свету свою башку. 
Стрелять было крайне неудобно: или под башню, обложенную активной бронёй, или между первым и вторым катками – там, где эта броня отсутствовала, но в обоих случаях это не гарантировало успеха. Танк есть танк, танк – это крайне удобная штука, если ею уметь пользоваться и правильно применять. Пока Игорь решал эту задачу, танк выстрелил, целясь куда-то выше первого этажа, должно быть, в склад боеприпасов, и тотчас с правой стороны башни, там где был прожектор, окутался чёрным дымом. Орлов сработал, вздрогнул Игорь, у него заложило уши, и прежде чем танк спрятался за дом, снова поймал в сеточку прицела просвет между катками и нажал на спусковой крючок. Ему показалось, что граната летит крайне медленно, что чеченский танка уползёт прежде, чем она ударит его, и самого взрыва не видел, потому что моргнул, а потом, схватив автомат, для проформы дал пару очередей в сторону крытого рынка и выбежал вон из кабинета главного врача. Больше здесь делать было нечего, потому что выстрел из РПГ демаскировал позицию и моджахеды, которые шли за танком, будут последними идиотами, если не обстреляют её при первой же возможности. Позади разочарованно вопрошая: «Куда же ты?», как банный лист, прицепился Лёва Аргаткин. 
Когда ж ты научишься воевать? – с раздражением думал Игорь, прячась за колонну, когда? Ясно же, что пулемётчику надо выбирать позицию в другом месте: правее или левее, сверху или ниже, но в другой комнате, а не рядом с гранатометчиком, иначе он сразу подвергался обстрелу, и смысл всех его усилий сводился на нет. Огонь пулемёта всегда должен быть неожиданным, как удар клинка, позицию надо менять чаще. Нет, Лёва Аргаткин, как подросток, таскается следом, и хотя копирует все мои приёмы, от этого мало чему учится, разве что преданно глядеть в глаза. Игорь вспомнил слова майора Колентьева Алексей Сергеевича, инструктора по тактике боя в населенном пункте: «Выбор огневых точек, это кошмар! – возмущался он. – Поднимите руку, кто из вас хочет погибнуть?!» Погибать никто не хотел. «Учитесь, салаги, учитесь! – кричал он. – Сколько кирпичей пробивает пуля пять, сорок пять? Не одного! А семь, шестьдесят два? Поэтому в городе, в лесу и на большом расстоянии эффективнее «тяжёлая» пуля, а не ваши шпильки». «Шпильками» он называл пулю калибра пять целых и сорок пять сотых миллиметра. Несерьезная была пуля, но если уж попадала в человека, то калечила всерьез. 
Минут десять духи в отместку поливали гостинцу огнём. Иногда пули рикошетом залетали в ресторан. Рвануло несколько гранат, и наступила тишина. Сверху на подмогу прибежали с десяток бойцов – из тех, чьи командиры сбежали в компании «диких гусей». Не ушли, не испугались, а упёрлись рогом. Молодцы, равнодушно думал Игорь. Для большинства это были первые университеты, потому что мало кто из них был в реальном бою. Они-то, собственно, и рассказали, что танк одним-единственным выстрелом попал в биллиардную, убил троих бойцов и ранил ещё двоих. Что они там делали впятером, было непонятно, хотя судить их глупость было трудно. Случайность, решили все. А арсенал был в соседней комнате. Значит, духи знали о нём. Правда, накануне майор Севостьянихин приказал растащить его по разным местам, чтобы не хранить яйца в одной корзине. 
Прибежал, как всегда, одухотворённый боем Герман Орлов и заорал в самое ухо:
– Здорово мы его приложили! Ёпст!
– Ты что контужен? 
– Ага, – признался Герман Орлов, мотая, как пьяница, головой, – своей же гранатой. Комната маленькая оказалась. Ёпст! Говорил себе, не лезь, дядя, в туалеты, не лезь! Гы-гы-гы!!!
У Герман Орлов было так много здоровья, что он его не копил, как скряга, а тратил безмерно и не жалея усилий. 
– Я, честно говоря, не понял, я или ты? – спросил Игорь, – у меня не было никаких шансов, а ты первый стрелял. 
– А я тоже не понял, кто из нас, – радостно излагал свои мысли Герман Орлов. 
– Скорее всего оба, – подытожил Олег Вепрев, таким тоном, что обоим стало ясно: не ко времени они затеяли радостный спор, абсолютно не ко времени. Ну, подбили, ну, хорошо, одним танком больше, одним меньше, какая, по сути, разница. – Вопрос в том, где духи танк взяли?
– Если в Будённовске, то дело дрянь, – высказался Герман Орлов и добавил многозначительное: – Ёпст!
Ясно было, что одно накладывается на другое, что если уж армию тормознули, то на это есть очень веские причины. Только никто этих причин не понимает. Не укладывалось в голове, как её ни чеши, не было такого раньше в русской армии, чтобы свои не пришли на помощь. 
– Тогда нам этой помощи не дождаться, – тоскливо заметил Лёва Аргаткин, высказал тем самым за всех если не страхи, то, по крайней мере, здравые опасения, – смерть тараканам…
– Я вот что думаю, – сказал Олег Вепрев, кисло морщась, – сейчас атаку отобьём и разведку будем делать. 
– Нельзя разведку, – серьёзно напомнил Лёва Аргаткин.
– Это почему? – с вызовом спросил Олег Вепрев.
Он не то что бы презирал Лёву Аргаткина, он за него боялся, порой подстраховывал, поэтому мнение Лёвы Аргаткина для него не существовало. Не сделался ещё Лёва Аргаткин боевым офицером. Допускал просчёты и мелкие ошибки. Учиться ему ещё и учиться. Правда, он старается, из кожи лезет. Только это его и прощало. 
– Правильно, – согласился Игорь. – Боевики сейчас подошли к нам в надежде на танк, а если мы попрём, то наверняка столкнёмся с ними. 
– Ладно, – неожиданно согласился Олег Вепрев, – подождать, так подождать. Меня интересует вопрос – сколько ждать? – насмешливо спросил он у Лёвы Аргаткина.
– Хотя бы с час, но надо наблюдение вести. 
Ясно было, что Лёва Аргаткин хорошо вызубрил учебник по тактике боя в городах. 
– Молодец! – кисло похвалили его Олег Вепрев. – Вот ты, таракан, и будешь вести. Определишь направление движения. 
– Есть определить, – ответил Лёва Аргаткин, плохо скрывая радостью, а то, что его назвали тараканом, его нисколько не покоробило. 
Опять полетел тополиный пух, похожий на снег в Питере. Моджахеды сгоряча попытались было подойти со стороны Машука, но потеряли, как минимум, пятерых и отползли на склоны горы зализывать раны. Без поддержки миномётов они были беспомощны. А ворваться на первый этаж под шумок атаки не умели. Для этого надо было иметь специальные штурмовые группы, которые создают лавину огня на ограниченном участке и подавляют сопротивление, а потом в ход идут гранаты. Со стороны же крытого рынка никто не стрелял, со стороны крытого рынка набегал дым, и ничего не было видно. Под его прикрытие пару гранатометчиков приблизились к гостинице, он их положили снайперы прежде, чем они успели выстрелить. 
– Психуют, – сказал по «локалке» Герман Орлов, разглядывая в бинокль танк.
Игорю тоже интересно стало. Он вернулся в кабинет главного врача и рассмотрел на дело рук своих. Защитный кожух гусениц вывернуло, как бумагу, и между катками виднелось аккуратное отверстие. Неплохо, подумал он, выходит, что я попал со стороны водителя, но вначале Герман ударил в башню. Чего гадать-то, думал он, какое попадание, оказалось смертельным? Может быть, оба. Всё равно нам ордена не полагается, разве что один на двоих. 
Танк горел. Видно, кто-то из экипажа успел открыть люк, и дым чёрным столбом, как свечка, поднимался в небо.
Затем их с Орловым вызвал Севостьянихин, который спустился со своего наблюдательного шестого этажа, чтобы скоординировать действия. Вместо себя он оставил Юру Драганова и Котлярова Семёна. 
Уселись так, чтобы следить за обстановкой на площади Козлова, но одновременно были защищены кухонными простенками, весьма тонкими и ненадежными. 
– Что-то происходит, – озабоченно сказала Севостьянихин.
Игорь покрылся холодным потом: с него было достаточно одной новости, вторую он сегодня не переварит. Вторая из области страхов, но заподозрить в панике майора было трудно, легче было луну с неба достать. 
– А что конкретно? – спросил он, поглядывая через окно на площадь Козлова. 
Чехи огорчились и больше не лезли, предпочитая вяло постреливать издали. «Пум!» – коротко били СВД. «Трук-трук-трук», – трещали АКМы, но вразнобой, от отчаяния, что ли. Не было в стрельбе единого порыва. 
– Какая-то разноголосица в эфире, – сказал Севостьянихин, не обращая внимания на стрельбу. – Вроде как в армии что-то происходит. 
Его гениальный нос кивнул в знак согласия, но ясности в дело не внёс. Разве что огорчился сверх меры. 
– А что там может происходить? – удивился Герман Орлов.
Он привык, что армия – это стабильность и мощь, что в ней всё продумано от «а» од «я» и нет силы, способный изменить этот порядок. 
– Чего спрашивать! – кисло поморщился Олег Вепрев. – И так ясно, что если бы была команда, то из Будённовска сюда час, ну, от силы два часа хода, даже если надо сбивать по заслону на каждом километре. Пару танков, и все дела. 
Он был прав, потому что на открытой местности, танки – это сила, в отличие от города, где их легко жгут. 
– Ёпст! – выругался Герман Орлов. – Предательство!
– Ещё какое! – согласился Севостьянихин так, словно речь шла о ливерных пирожках. – Наши же и глушат.
– Недаром мне сегодня сон приснился, – сказал Герман Орлов, – что меня отправили домой в мешке для трупов. 
– Типун тебе на язык! – зло сказал Олег Вепрев, не дослушав сон Германа Орлова и снова кисло поморщился, будто закусил коньяк лимонной долькой, что ни при каких обстоятельствах делать нельзя, ибо лимон перебивает букет. Дурная эта привычка пришла от царя Николашки, который по-другому не умел пить коньяк, потому что не любил его до отвращения. 
– Такое ощущение, что переворот, – осторожно произнёс Севостьянихин.
На это раз его нос тоже был осторожен в смысле высказывания. Сообщишь подчиненным что-то не то, а они примут, как руководство к действию. Ну а с другой стороны молчать тоже нельзя – оперативность снижается, боевой дух падает из-за неопределенности, уж лучше горькая правда, чем сладкая ложь. 
– Давно пора! – обрадовался Лёва Аргаткин и аж подпрыгнул, не смея, однако, в присутствии майора произнести свою коронную присказку «Смерть тараканам!»
Но на него никто не обратил внимание – есть дела поважнее, чем мнение зелёного лейтенанта. 
– Но это ещё не всё, – сказал Севостьянихин. 
– Ёпст! – снова выругался Герман Орлов, и все обратились в слух. 
– Похоже, и в Генеральном шатание, – сказал Севостьянихин и сам себе не поверил. 
Страшные это были слова. Нехорошие были слова. Попахивало от них большими бедами. А какими – никто ещё не представлял себе, так – в общих чертах, со времён гражданской восемнадцатого года, а значит, никто этих бед не помнил. Но тогда обстановку раскачали до такого крена, что никто никого не слушал, что брат пошёл на брата. А сейчас? Сейчас никто не пойдёт, понимали все, скинем предательское начальство, дадим чичам под зад коленкой, а Америка сама отвалится, как пиявка. 
– Ёпст! – выругался Герман Орлов. – Довели страну!
– Так может, и президента?..
– Чего «президента»? – ядовито спросил Олег Вепрев, потому что ожидал от Лёвы Аргаткина очередной глупости. 
– Ну того… – не стушевался Лёва Аргаткин.
– А чего? – обрадовался Герман Орлов. – Было бы неплохо. Трофимова вернём. Он армию любит. 
Все давно чувствовали, что страна балансирует на грани переворота – чего в России отродясь после декабристов не бывало. Армию быстренько приструнили, отдав министра обороны и три десятка генералов Генерального штаба под суд. Тем же, кто остался в округах наклонили так, что они, бедные, имя собственное забыли и сидели тише воды, ниже травы, словно шёлковые, боясь слова пикнуть. На кону стояли: выслуга, чины и льготы. Терять было нечего только младшим офицерам, которым при нынешнем безденежье ничего не светило: ни клятвенно обещанные новым президентом квартиры, ни звания, ни повышение денежного довольствия. Хорошо бы нынешнее сохранить и долги забрать. Так кто же тебе их вернёт? Найдут предлог, чтобы заныкать и обвести вокруг пальца. 
– Всё это, конечно, хорошо, – сказал Севостьянихин. – Только вы не забывайте, что крови много прольётся. 
– Чьей? Генеральской? – с ухмылкой спросил Герман Орлов.
– Среди генералов тоже хорошие люди есть, – веско заметил Севостьянихин.
Все подумали о командире бригады – генерал-полковнике Косматове Борисе Павловиче, который сидел в Будённовске. От него теперь всё зависело, ну и не в меньшей степени от полковника Ермакова из штаба объединенной группы. Только последний молчал, непонятно почему. 
– Ну всё, ребята, попали, как кур во щи, – задумчиво сказал Игорь, не слушая спора. 
Ему вдруг открылась вся картина происходящего. Пока они здесь воевали, там где-то, в столице, в округах и бригадах происходило что-то значительное, судьбоносное для страны, и борются там две силы: исконно русская, былинная, древняя, подлинно народная, и легкомысленная, поверхностная, пришедшая из-за бугра – как мода на туфли – как приходили поляки или шведы, а теперь – пиндосы со всей своей красе и наглости. И пока они друг друга не поборют, никто о Кавказе и думать не будет, потому что Кавказ – это далеко и он может подождать. Значит, придётся выпутываться самим. Эта мысль укрепила его в том, что они делают всё верно: не дают чичам передохнуть и уйти дальше в Россию. 
– Не перевелись в России герои, – уверенно сказал Олег Вепрев, и физиономия у него сделалась, как у былинного героя – в смысле одухотворенности. 
– Что значит «не перевелись»? – наивно спросил Лёва Аргаткин, и его травмированный глаз стал непроизвольно дёргаться. 
– А то, что, похоже, переворот происходит, – сказал Олег Вепрев за всех, – или уже произошёл. 
– Не-е-е… не может быть, – Игорь вопросительно уставился на Севостьянихина, словно хотел получить у него ответ, – не похоже…
– Очень даже похоже, – кивнул Севостьянихин, – естественно, напрямую ничего не говорят, поэтому и связь глушат, чтобы никто не помощь не пришёл. 
Нос Севостьянихина был спокоен и умиротворен, как «синяк» с похмелья, то есть не выражал никаких эмоций, кроме сиюминутной реакции на разговоры о перевороте. Но это было не в счёт, словно его обладатель руководил не боем, а изготовлением, например, гранитных плит, и надо было просто-напросто смотаться на другой конец города во имя производственной необходимости и уладить кое-какие мелочи, как то: дать, например, по шапке какому-то разгильдяю-кладовщику и забрать эти самые плиты. 
– Ну да… – подумав, согласился Олег Вепрев, – кто же об этом сообщает. Но почему о нас забыли?
– Так ясно же, – воскликнул Лёва Аргаткин, – идёт война с собственной армией, а моджахеды вроде пятой колонны. 
– Ёпст! Докатились! – в сердцах воскликнул Герман Орлов и даже заскрипел зубами. – Плакала моя квартира в Питере!
– Не ссы, – сказал Олег Вепрев, – прорвёмся. Трофимова на власть поставим. 
– Ага… – иронично согласился Герман Орлов, потому что свергать или разрушать легче, а вернуть на прежнее место всегда труднее. 
Лейтенант Лёва Аргаткин ничего не сказал. Он был счастлив тем, что его впервые восприняли серьезно. 
– А что Кисловодск?
– Ёпст! – ещё более трагично произнёс Герман Орлов.
– Так, мужики, а теперь слушайте меня внимательно, – сказал Севостьянихин, открывая планшет с картой города. – Обмозгуем план в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, как бы сказал прокурор, – и его знаменитый нос, заострился и стал похожим на стилет. 
 
***
Срочно призвали Алексея Ногинского по кличке Ролик. Герман Орлов сделал уморительную физиономию. Игорь тоже настороженно потянул воздух. Олег Вепрев натянул маску безразличия. Что уже там Лёва Аргаткин подумал, никого не интересовало. Но от Ролика пахло порохом, а ещё дымом, гарью и тушёнкой, ну и потом, разумеется. Без пота на войне не обходится. Отмылся Ролик хлоркой и дегтярным мылом. Так хорошо отмылся, что если не знать, что он полдня просидел в отхожем месте, то и не догадаешься. 
 – Вот здесь есть проход по канализации, – показал Алексей Ногинский, сверкая железным зубом, как долотом. 
Лёва Аргаткин сделал круглые глаза, хотел схохмить в том смысле, что Алексею Ногинскому теперь не привыкать лазать по отхожим местам, но вовремя прикусил язык, не только потому что можно было заработать на орехи от самого Ногинского, но и потому Олег Вепрев так посмотрел на него, что шутка застряла в горле. Уж подобный фокус ему точно не спустили бы, потому что в глазах и Севостьянихина, и Игоря Габелого да и всех остальных Алексей Ногинский по кличке Ролик был героем, который не дал убить себя и спас своих людей. А уж каким способом – это солдатская смекалка, а она всегда хороша, если в живых остаёшься. На том стояли и стоять будем, мимолётно подумал Игорь и отвлёкся. 
– Покажи точнее, – приказал Севостьянихин.
– Да на карте этой линии нет. Она начинается в подвале и выходит как раз под банком «Аваль» на улицу Мира. 
Карта у Севостьянихина была «хитрой». Он её сам дорисовывал ещё год назад в штабе бригады, как знал, что в Пятигорске воевать придётся. Вот теперь его смекалистость и пригодилась. Только почему-то именно эту линейку канализаций не нарисовал. Это и смущало. Но не верить Ролику было нельзя. Раз говорит, значит, так и есть. 
– А дальше? – хитро спросил Севостьянихин, имея на лице самое серьёзное выражения и делая вид, что не замечает шумок, прокатившийся среди подчиненных. 
– А дальше я не ходил, – признался Алексей Ногинский и покраснел. 
Честным был Алексей Ногинский, и ему всегда казалось, что он не всё хорошее совершил в этой жизни. 
Я бы так не смог, подумал Игорь: из полымя да в огонь, мне бы духу не хватило. Он поймал себя на мысли, что «оглядывается». До этого никогда не «оглядывался», а теперь «оглядывается» и стал вести себя осторожнее, потому что у него появилась Божена, и он, получается, за неё в ответе. Это, конечно, ещё не означало трусость, но надо было держать нос по ветру, и осознано не поддаваться всяким слабостям. 
– А почему не доложил?
– Виноват, не успел, – ещё пуще покраснел Алексея Ногинского, и хотя ему было не привыкать к невзгодам судьбы, под пристальным взглядом майора Севостьянихин он окончательно стушевался. 
Ясно было, что такого рода информация крайне важна, и извинить старшего прапорщика мог только его предыдущий подвиг. Бывает так, человек пережил смертельную опасность, и всё ещё живёт в ней, думает о ней и поэтому заторможен. Такого человека можно простить, но не больше одного раза, потому что надо делать дело, а не переживать по всяким пустякам, пусть и смертельно опасным. 
– Впредь… – сказал Севостьянихин, кивая своим гениальным носом и сверля Алексея Ногинского пристальным взглядом. 
– Так точно, товарищ майор, – заверил его Алексей Ногинский, – впредь не повторится. 
– Смотри мне… – погрозил Севостьянихин, – люблю я тебя, чертяку, но голову самолично оторву.
– Есть «самолично», – согласился Алексей Ногинский, вздыхая радостно, как школьник, которого простили за мелкую провинность. 
– Ну что ж… – сказал Севостьянихин, – раз ты разведал, то покажешь дорогу. Понял? – спросил Севостьянихин у Игоря. 
– Так точно, понял, – кивнул Игорь. 
Одно только ему не нравилось: улица Мира была центральной, и стало быть, боевиков там наверняка немерено, но возражать не стал, сообразил, что перспектива незаметно миновать открытое пространство от гостиницы «Пятигорск» до почти железнодорожного вокзала, перевесил все остальные доводы. А как известно, из первоисточников, железнодорожная станция и телеграф, то есть связь – это классика захвата власти в отдельно взятом городе. А с другой стороны, без разведданных Алексея Ногинского шли бы вслепую. Так что в любом случае палка о двух концах. 
– Дальше по обстоятельствам. Продвигайтесь вот по этому кварталу. Там «китайская стена» почти что до планетария. Взрывчатки побольше возьмите. Общее направление штаб. 
– Хорошо бы там чехов не было, – высказал надежду Герман Орлов, но ему никто не поверил. 
Вообще, Герман Орлов имел свойство высказываться о проблемах, которые волновали исключительно всех. Неопределённость с боевиками смущала. 
– Думаю, что там их нет, – сказал Севостьянихин.
– Согласен, – кивнул Олег Вепрев, – они же к нам прижались. А мы у них в тылу окажемся. 
– Хорошо бы так, – согласился Игорь, поддержав тем самым позицию Германа Орлова.
Но это были уже детали. 
– Ну а теперь наметим пути отступления, – сказал Севостьянихин и раскрыл разворот карты. 
 
***
Войсковые куртки решили снять, а «бронники», наоборот, оставить. Многие духи бегали в «бронниках». Вместо касок и кепи, головы повязали зелёными косынками. Один Игорь, руководствуясь каким-то странным чувством, куртку оставил. Мало ли что, подумал он, вдруг к вечеру не вернёмся, спать тепло будет. 
– Да, – вдруг вспомнил Севостьянихин, – и достал из кармана кусок синей ткани, – сделайте повязки. 
Игорь хотел было на секунду улизнуть, чтобы повидаться с Боженой, но прибежал, как всегда, взволнованный Лёва Аргаткин и, запинаясь от волнения, сообщил, что с запада слышна стрельба и что боевики уходят в ту сторону.
– Слава богу, – Севостьянихин перекрестился, но по его тону всем стало ясно, не верит он, что пришла помощь, потому что Будённовск находится совсем в другой стороне, разве что из Майкопа или Краснодара ударили, но тогда бы духи бежали без оглядки, только пятки сверкали.
– Да, согласен, – сказал Игорь, – здесь что-то не то, и, конечно, же не простился с Боженой, хотя, возможно, это было и к лучшему: если убьют, то она запомнит его весёлым, без того душевного надрыва, когда люди прощаются навсегда. 
Раньше он жил одним днём, а теперь думал о будущем, но ещё не понимал, хорошо это или плохо. Для исхода дела это не имело никакого значения. 
– Ставим дымы и идём, – безапелляционно заявил Олег Вепрев.
– Давай, – помедлив, согласился Севостьянихин и почему-то пристально посмотрел на Игоря, но ничего не сказал. 
И Игорь понял: если бы приказал остаться, то я бы, конечно, не остался, подумал он. Взвесил Севостьянихин «за» и «против», о Божене подумал в первую очередь, о том, что будет завтра, какая кому судьба выпадет, и приказать не посмел. Нельзя приказывать в таких делах. Это дело сугубо личное, хотя в армии ты не принадлежишь самому себе, в армии ты принадлежишь армии, но умираешь в одиночестве. Противоречие, однако, подумал Игорь и больше не стал забивать себе голову всякими умозаключениями, которые в реальности не играли никакой роли. 
– Чего улыбаешься? – спросил Севостьянихин, поглядывая на часы. 
Как всегда перед разведкой, время тянулось, как резина. 
– Да так, – ответил Игорь и пожал плечами в знак того, что ничего серьезного. 
– Ладно, будет вам весело, – предупредил Севостьянихин, но больше ничего не добавил. 
Глупо было что-либо добавлять, а сентиментальностей никто не любил. 
– Да мы всё понимаем, – встрял, как всегда ни к селу, ни к городу, Лёва Аргаткин.
На него никто не обратил внимание. Мало того, Олег Вепрев хмыкнул в кулак и занялся дымовой гранатой. 
– Вот что, – сказал, поднимаясь, Севостьянихин, – дам-ка я вам ещё двоих. 
– Хватит нам людей, – сварливо сказал Олег Вепрев, который расценил предложение командира как неверие в их силы. 
– Не хватит, – оборвал его Севостьянихин, и его гениальный нос возмущённо раздул ноздри. – Без огневой мощи пропадете, а если кого-то вытаскивать придётся?
– Тьфу-тьфу-тьфу… – поплевал через левое плечо Олег Вепрев, ввинчивая запал в гранату.
– Правильно, братишки, – пробасил Герман Орлов. – Возьмём. Кого дашь, командир?
– Драганова и Котлярова, – Севостьянихин взялся за связь. 
Игорь по достоинству оценил жест командира: отдавал он последний резерв, пускал в дело всю группу спецназа. А это значило, что ставка была чрезвычайно высока. 
– Вот это дело! – обрадовался Герман Орлов. – Гы-гы-гы!!! Ёпст! 
Он уже обвесился с головы до ног своими любимыми гранатомётами и «шмелями», даже сунул парочку Игорю и Лёве Аргаткину. Последний почему-то обиделся. 
– Я бы и сам взял, – сказал он и потёр травмированный глаз. 
Ясно было, что Лёва Аргаткин планировал идти в авангарде, а не тащиться позади. Он полагал, что ещё одно усилие, ну, может быть, потом ещё одно, и он обязательно поедет домой, чтобы в середине лета смотаться на полуостров Рыбачий, где в Мотовском заливе ловятся огромные крабы и тьма рыбы. «Отведу душу, – мечтал он, – Машку возьму». Машка у него была трехгодовалым эрделем, умницей-разумницей и, вообще, любимицей семьи. 
– Бери, что дают, хуже не будет, – добродушно заверил его Герман Орлов и похлопал его своей лапищей, давая тем самым понять, что и без него найдётся кому рисковать, например, Алексею Ногинскому, и ничего что он сидел в выгребной яме. Это ещё ничего не значит, главное, что он находчив и что у него работает смекалка. А на войне это главное. Если думаешь, выстрелить всегда успеешь. 
Олег Вепрев же незаметно покривился, словно проглотил ложку соляной кислоты. Скулы у него затвердели, а глаза сделались неподвижными. И вообще, он стал походить на живой монумент. 
Опять начал психовать ещё до операции, опять из него дурь попёрла, решил Игорь, но ничего не сказал. Нет смысла выяснять отношения накануне вылазки. Ну не любит он Лёву с ног до голову, ну и бог с ним, с Лёвой, Авось обойдётся, подумал он, не первый и не последний раз. 
Прибежали взмыленные, но счастливые Юра Драганов и Семён Котляров. Семён – белая кость спецназа, со своей СВУ. Ему лишняя ноша не полагается, он и так перегружен боеприпасами. Юра же Драганов со своей физиономией киногероя готов был лезть, куда угодно и зачем угодно, и его женщины ему были не указ, потому что остались там, в другой жизни, да ещё и в Москве. Сказал он как-то, когда его уже достали расспросами: «Убью, им же легче будет». «Это чем?» – поинтересовался Олег Вепрев, который не понимал, как это можно жить с двумя женщинами одновременно. С одной бы стравиться. «Молодых найдут, необстрелянных». На том и порешили, что в мирной жизни воякам труднее всего. 
Олег Вепрев кинул гранату, и когда дым и переулка пополз в окна, они побежали. Игорь напоследок оглянулся: в дверном проёме стояла Божена, а Севостьянихин незаметно их перекрестил. 
 
 
Глава 6 
Президентская тайна
 
До Назрани Феликс пролетел на одном дыхании. Страха как не бывало, страх накатывался волнами, и Феликс, несомненно, большую часть времени находился во впадинах между ними, то есть, как висельник, испытывал полное безразличие к собственной судьбе. 
Прямо на центральной площади, в виду центрального рынка, у него кончился «заряд». Ему ещё хватило здравого смысла надавить на тормоза, хотя так и тянуло приткнуться лбом и уснуть, не отрываясь от руля, и пропади оно всё пропадом. 
Лицезрела бы меня Гринёва или Рыба, тупо думал он, вылезая из машины на одном автопилоте. В тот момент, когда левая нога коснулась раскаленного, как сковорода, асфальта, он совершил кульбит, и Феликс едва не упал, вцепившись в дверцу. Несколько мгновений крыши домов и минарет с тонким золотистым полумесяцем качались, как при землетрясении. Потом они успокоились, и он двинул картонной походкой наркомана, пялясь на поребрик, чтобы он, не дай бог, не кувыркнулся снова. Когда поребрик кончился, Феликс ориентировался на щербатые ступени и уже в последний момент ухватился обеими руками за столб, поддерживающий козырёк, затем решился войти в магазин, но не тут-то было. Со стороны, должно быть, это выглядело комично: пьяный в дупель русский борется с тугой дверной пружиной. Промелькнули дикие бородатые лица. Какие-то тётки с разъярёнными лицами, агрессивно жестикулируя, едва не задели его носа, но он ничего не слышал, он даже не помнил, как оказался у прилавка и стоял ли в очереди. Все кричали, все чего-то от него хотели. Его любимого «nescafe» в одноразовых пачках почему-то не было. Он взял стеклянную банку, пять толстых натуральных шоколадок и огромную бутылку минеральной воды. Продавщица запросила с него такие деньги, что он удивился, но не в силах был пересчитать «чечеши» – чеченские доллары – в рубли. Сумма показалась ему астрономической, но спорить не стал, а молча расплатился.
– А ложка?.. Ложка есть, – услышал он свой бесцветный голос. 
– Какая тебе ложка, нарик?! – возмутилась продавщица. – Может тебе ещё и «баян» дать?
Феликс хотел объяснить, что он просто смертельно устал, что он хочет спать, что он, несмотря на безалаберную жизнь, ни разу не пробовал никаких наркотиков, даже не курил безобидную анашу, может быть, потому что его друг Лёха, тоже не курил – даже табак, но в очереди снова раздались голоса:
– Понаехали здесь! Воздух портят! Говнососы! 
– Мало мы вас терпели, неверные! 
– Гони его в шею!
Ему хватило ума не вступить в перебранку, он только бормотал: «Бекх на била»  и все той же картонной походкой доковылять до машины и бухнуться на сиденье. Он свернул крышку на банке, разорвал золотистую фольгу и всыпал в рот такое количество кофе, что язык застрял колом, и пил, и пил минеральную воду до тех пор, пока в животе не стало булькать. Затем всё так же замедленно, как во сне, подставил лицо под холодную струю воздуха из кондиционера и съел ещё три шоколадки, перепачкавшись, как младенец. Но чтобы достать платок и вытереться, соображения не хватил, словно уже ничего не имело никого смысла. После всего этого он, кажется, провалился в сон на целую вечность, а очнулся оттого, что рядом с машиной стали тереться подозрительные личности со всё теми же зверскими бородатыми лицами. Оказалось, что он спал всего-то полчаса, но этого хватило, чтобы прийти в себя. 
– Брысь! – пробормотал он, заводя мотор и распугивая местную шпану. 
Ещё через пять минут осторожной езды, и он окончательно восстановился. Не-е-т, так жить нельзя, невесело думал он. Так жить глупо, вредно, а главное – бесперспективно, и переключил на седьмую передачу, чтобы видавшие виды «nissan», который показался ему подозрительным, отцепился километров через двадцать, как раз там, где, Феликс свернул с шоссе номер двадцать девять, которое теперь называлось, «Вададай», на второстепенную дорогу, ведущую в Алхасты. Промелькнула станица ТIихьа-Марта, бывшая Нестеровская. После этого он двигался в очень гордом одиночестве и пришёл к выводу, что Соломка, как никогда, прав: в балках, поросших лесом, прятались палатки, рядом, чуть ли не толпами, бродили всё те же бородатые люди со зверскими лицами. И это наши освободители, арьергард Америки? – думал он, не испытывая никаких эмоций, кроме брезгливости. Хотя всё даже очень может быть. Даже я со своим здравым смыслом плохо понимаю, что происходит и зачем происходит, в этом мире всё так перепутано, что порой не отличишь, где друг, а где враг. 
Справа промелькнул указатель с надписью «Алхасты», которая была старательно перечеркнута, а сверху значилось: «Буммат». В отдалении возникли серые крыши на фоне отрогов Большого Кавказа, где-то там текла горная река и начинались свободолюбивые земли, которые никогда не покорились России. 
Феликс, как пуля, промчался через центр, где высилась игла мечети с уже привычным полумесяцем, и потащил за собой пыль вниз по улице, которая когда-то, естественно, называлась Ленина, а теперь носила такое заковыристое название на арабском, что язык сломаешь. Перед полосатым шлагбаумом, свернул налево въехал на горку и дал по тормозам как раз напротив дома под номером девятнадцать. Всё – основная часть пути была закончена. Теперь всё зависело от малости – заплатят или не заплатят, или убьют прямо здесь, а машину продадут в Турцию. 
Просигналить он не успел. Из дома выскочил Бирсу Акиев собственной персоной – высокий, худой, жилистый, неопределенного возрасте – где-то между пятьюдесятью и семидесятипятью, в неизменной папахе и в сапогах, сноровисто распахнул ворота и нервно махнул рукой, мол, заезжай, заезжай, не мозоль глаза. 
Феликс о нём почти ничего не знал, кроме того, что Бирсу Акиев при российской власти имел транспортную фирму, а с возникновением Имарата Кавказ вынужден был отдать её за бесценок кому-то из Грозного, кому она приглянулась, о чём, похоже, теперь абсолютно не жалел, потому что торговые пути были разорваны и возить грузы по стране, которая вмиг стала размером с копейку, стало нерентабельно. И вообще, Имарат Кавказ до сих пор раздирали противоречия уголовно-экономического плана: шёл передел собственности, и власть склонялась то к одному тейпу, в зависимости от того, кто приходил в Высший шариатский суд, то к другому, то к третьему, то к четвертому, и сменялась так часто, что уследить было невозможно. Феликс в этом не разбирался и разбираться не хотел, хотя писал раз в две недели передовицы и тут же забывал все имена и должности, благо под рукой всегда был интернет. Главная идея всех статей, которая, естественно, спускалась свыше: как хорошо отныне живётся в новоиспечённой республике Имарат Кавказ и как плохо было под гнётом России. Кто платит, тот и заказывает музыку, злорадно думал он, презирая всех тех, кто проиграл в политической борьбе с Михаилом Спиридоновым. А как вы хотели? Недаром Рыба твердил: «Основная ваша задача приучать население к мысли о неизбежности экономических потерь в борьбе за «новую свободу»». Феликсу, разумеется, это не нравилось, хотя с другой стороны, за что боролись, на то и на поролись – и чичи тоже, только, похоже, им во сто крат хуже, потому что им на голову ещё и упал догматический шариат, но зато на фоне полной и неотвратимой свободы. Ну и флаг им в руки, то бишь полумесяц.
– Заходи, дорогой! – воскликнул Бирсу Акиев, распахивая дверь в огромный, как дворец, дом. – Все глаза выглядел! Почему не приезжал?! Сто лет прошло! Бизнес стоит! Деньги пролетают мимо! 
Двор был завит виноградом, и высокие кипарисы, высившиеся над плоскими крышами, источали нежный смолистый запах юга. Пахло ещё сиренью и ещё какими-то вкусным домашним печевом. 
– Зачем тебе деньги, дорогой Бирсу? – спросил Феликс, стараясь не подавать вида, что ему не по себе. – У тебя богатый дом, много детей и внуков.
Он всё ждал, что именно здесь, в конечной точке бизнеса, его убьют. Приехал человек в Имарат Кавказ и пропал, кто его будет искать в этом клоповнике? Свои не доберутся – руки коротки. Рыба даже не почешется, а мистер Билл Чишолм скажет: «Аминь» и отдаст «военный отдел» Глебу Исакову. А как ты хотел? – подумал он о себе в третьем лице. Чем ты занимаешься? Кон-тра-бан-дой!!! Пожадничает ингуш, и взятки гладки, кинут в реку, и рыбы съедят. 
– Только ради внуков и стараюсь, – признался Бирсу, усаживая Феликса в кресло рядом с фонтаном, в котором среди густо разросшихся растений плавали золотые вуалехвосты. – Выпьешь?
Хорошо было сидеть в гостиной в прохладном, дезинфицированном воздухе, где пылинки были на вес золота. На хрустальном столике вазы ломились от разнообразных фруктов. Бар в стене заставлен бутылками с цветастыми наклейками, хотя сухой закон в Имарате Кавказ никто не отменял. Но это для простых смертных, а Бирсу Акиев, должно быть, имеет свою маленькую армию и преданных людей в администрации Алхасты, то бишь Буммат. Главное, что здесь тихо и сонно, как на шикарном курорте, подумал Феликс, чего ещё человеку надо в старости?
– Давай вначале о деле, – выдавил он их из себя.
У него ныли зубы и сводило низ живота. Обычная реакция на опасность. Если в доме кто-то есть, то всё равно не услышу, думал он. Сам Бирсу Акиев убивать не станет – стар и немощен. Нет, такой позовёт слугу с топором. Хотя топор не годится: дорогущий ковёр и мебель из карельской берёзы, значит, опоят и задушат, решил Феликс и дал себе слова ничего не пить и не есть. 
– Как скажешь, дорогой. Сколько ты привёз? – спросил Бирсу Акиев, присаживаясь напротив и вопросительно глядя на Феликса. 
Его начищенные офицерские сапоги из прошлого века, его папаха и его большие загорелые руки, с толстыми синими венками, никак не вязались с супер-пупер домом в четыре этажа, бассейном и огромным гаражом на десяток машин. Зачем ему деньги? – подумал Феликс. Он же стар. Копит на могилу? 
– Как обычно, плюс пятьдесят литров. 
О том, что коньяк десятилетней выдержки, Феликс упоминать не стал. Какая, по сути, разница. Всё равно Бирсу Акиев больше, чем договорено, не заплатит, а решит, что Феликс суетится и набивает цену. А суетиться на Кавказе не принято. Суетливых презирают, с ними никто не имеет дела, их убивают первыми и бросают на съедение собакам. 
– Отлично! – обрадовался Бирсу. – Я с твоего разрешения схожу за деньгами. А ты угощайся. Будь как дома. 
Как же, подумал Феликс, явишься сейчас с большим пистолетом. Мысль о том, что его в преддверии войны запросто могут кинуть в ближайшее болото, не давала ему покоя. Он чувствовал себя, как пёс, попавший в ловушку. 
Бирсу явился через пару минут с деньгами в руках. Должно быть, сейф у него в соседней комнате, решил Феликс. 
– Пересчитывать будешь? – спросил Бирсу Акиев, глядя на Феликса своими тёмными восточными глазами, которые ничего не выражали, кроме великого терпения горца. 
– Я тебе верю, – ответил Феликс, прикидывая на глаз: шесть пачек сотнями по десять тысяч и ещё чуть-чуть. Уж в чём в чём, а в денежных пачках он разбирался. 
И хотя в доме работали кондиционеры, Феликс почувствовал, как по спине бежит пот. Ему стоило огромный усилий сохранить такое же невозмутимое выражение на лице, как и у Бирсу Акиева. Трудно было понять его восточную мимику и жесты и всё то, что стояло за ним. Для этого надо прожить здесь полжизни. Но на уровне инстинкта он давно сообразил, что надо быть невозмутимым точно так же, как и кавказец. Это хоть какой-то, но залог спасения. 
– Проблем на границе не было? – спросил Бирсу, наблюдая, как он небрежно рассовывает деньги по карманам. – Знаю, наступают тяжёлые времена, но я всегда рад твоему приезду. 
Феликс покосился на двери, ведущие в глубь помещений: могут убить в самый последний момент, когда я расслаблюсь. Хотя, если бы хотели, давно убили бы. Но в доме по-прежнему было тихо, только где-то далеко-далеко слышалось осторожно шуршание, словно ветер качал деревья. Видно было, что хозяин любил тишину и всячески её культивирует. 
– А почему ты ничего не пил? – засуетился Бирсу. 
– Машину ещё надо разгрузить, – напомнил Феликс.
– Не волнуйся, всё уже сделано, давай закрепим нашу дружбу, – предложил Бирсу Акиев, делая шаг к бару. 
Если я сейчас ещё и выпью, подумал Феликс, то точно умру заживо. 
– Извини, дорогой, надо ехать, – отказался он, меняя картонное выражения лица на лёгкую учтивость. Он вдруг подумал, что неспроста за ним увязался «nissan». Если это шариатская стража, то об этом ни в коем случае нельзя говорить. Старик испугается и сдаст меня с потрохами. – Если ты не против, я поеду. Дорога дальняя. 
– Жаль! – хлопнул в ладоши Бирсу Акиев, словно давая кому-то знак. – Если привезёшь ещё и завтра, заплачу в полтора раза больше. 
– Нет, спасибо, – поспешил ответить Феликс, вздрогнув от хлопка. – Опасно стало. – Он едва не брякнул: «Война на носу», но, видать, Бирсу Акиеву и сам был в курсе дела, потому что многозначительно закивал:
– Опасно будет через три дня. Но я на тебя крепко надеюсь. Сейчас на границе никого проверять не будут, чтобы не вызвать подозрения у ваших. 
– Нет, нет! – поспешней, чем надо открестился Феликс. 
Он снова сделал своё лицо невозмутимым, как скала. Но это уже не имело никакого значения, словно время маскарада прошло. Сейчас я сяду в машину и уеду, подумал он, и моя контрабанда станет историей, я её забуду через полгода, как дурной сон. Впереди меня ждут Гринёва и «военный отдел».
– Ну смотри, дорогой, если надумаешь, я всегда дома. 
– Спасибо, – отозвался Феликс, поднимаясь. – Я пойду?
– Счастливо, дорогой! – разрешил Бирсу Акиев.
Вот тут-то Феликс и вздохнул с облегчением, поверив, что всё обошлось. 
Машину действительно разгрузили и даже смахнули с неё дорожную пыль. Впрочем, отпечатки детских рук оставили, в знак напоминания, что это за страна.
На прощание Бирсу Акиеву сказал: 
– Обратно этой же дорогой не езжай, езжай вдоль реки, она выведет тебя на трассу. 
– Спасибо, – ответил Феликс и мысленно перекрестился.
Похоже, что на это раз ему, действительно, повезло. 
 
***
До Грозного, то бишь Жовхара, он добрался без приключений. Клонило, правда, ко сну, и он пару раз прикладывался ко всё тому же кофе, поддерживая «заряд». Несколько раз ему казалось, что его пасут, тогда он останавливался и делал вид, что оправляется на обочине. Однако всё обошлось, и он окончательно уверовал в успех дела и даже посмеялся на своими страхами. Теперь можно расплатиться с Рашидом Темиргалаевым и забыть его, как дурной сон, хотя Рашид Темиргалаев не тот человек, который упускает свою выгоду. Наверняка придумает какую-нибудь пакость, чтобы доить меня до самой смерти, но это уже детали. Ничего, ничего, и на него найдётся управа, думал Феликс, подъезжая к гостинице «Спожмай», где были аккредитованы большинство западных журналистов. Это была, конечно, не «Арабская Башня» в Дубае, но тоже нечто оригинальное, построенное на волне эйфории, он не в виде паруса, в виде лотоса. Вот что нравилось Феликсу в Имарате Кавказ – новизна, бьющая в глаза, и он, подталкивая животом стеклянную дверь, всегда с восхищением думал о «новой свободе». А когда вошёл в холл, то был неприятно поражён: холл был забит журналистской братией под завязку. Слетелись на мертвечину, с неприязнью решил Феликс, потому что всё ещё надеялся, что его репортажи будут своего рода сенсацией, а здесь каждой швали по паре, а то и по три. Все были возбуждены и слегка навеселе. Пахло рестораном, виски, дорогими сигаретами и духами. 
К нему тут же подскочил Джон Кебич, с которым они были знакомы ещё по Англии, когда Феликс стажировался в таблоидах и только входил в журналистские пенаты: 
– Феликс! И ты здесь?!
Казалось, он рад без меры и говорил всем своим видом: «Вот с кем я сегодня налакаюсь!» Джон Кебич был славен тем, что умел надираться в любых, даже самых невероятных ситуациях. Рассказывали, что он умудрился напиться до поросячьего визга во время штурма Аллепо. И всё бы ничего, если бы он шёл вместе с правительственными войсками, а ведь он был на стороне повстанцев и рисковал безмерно. Недаром говорят, что пьяницам и дуракам везёт. Как ему удалось унесли ноги, одному богу известно, и почему его до сих пор держат в «Дейли Телеграф», оставалось большущей тайной даже для самого Джона Кебича. Должно быть, он умел делать что-то так, чего другим журналистам не удавалось, или у него была своя планида в виде «волосатой руки», которая вела его по ухабам журналистской судьбы. Бог его знает, порой задумывался Феликс, кто его курирует, ведь Джон Кебич работает в «русском отделе», а там дураков не держат и за красивые глазки не любят. Значит, с ним надо быть осторожным, языком не ляпать и не расслабляться. Тем не менее, Джон Кебич свежий, как огурчик, стоял перед ним, держа в правой руке бокал с виски, левую засунул в карман широченных летних брюк за полторы тысячи долларов, расплывался в улыбке и покачивался с носков на пятки. 
– А где мне быть? – удивился Феликс и почувствовал, как в лицо ему дышит ехидная усмешка. 
Он подумал, что по сравнению с денди Джоном Кебичем, вид у него не очень презентабельный, как раз то, что надо для контрабандиста: пиджак мятый, выпачкан в кофе и шоколаде, рубашка жеваная коровой, галстук похож на удавку, туфли перепачканы чеченской пылью, но, тем не менее, англичанин счёл нужным заявить о своём знакомстве с ним на весь холл. Кое-кто даже на них оглянулся, ожидая от Кебича очередного скандала. 
– Ну раз ты здесь, дело точно выгорит! – В знак удачи он приложился к бокалу. 
Что бы это значило? – удивился Феликс, хотя в случае с Джоном Кебичем удивляться было нечему: любил Кебич покуражиться, и глаза у него для этого были соответствующие – светлые, почти белые, с серой окантовкой. Они выражали скрытую угрозу и заставляли держаться с Джоном Кебичем настороже. 
– Ты о чём? – Феликс прикинулся, что не понимает прямолинейных намёков.
Он был типичным англичанином: с породистой челюстью, высокий, узкоплечий и рыжий, а ещё крайне самоуверенный и нахальный. Феликсу иногда почему-то так и хотелось заехать ему в эту самую челюсть и посмотреть, как Джон Кебич запоёт. Было у него такое метафизическое желание, но, естественно, он его не осуществлял, а заталкивал по Фрейду вглубь себя. Нельзя было бить союзника, даже если он тебе не нравился. Мало ли кто мне не нравится, успокаивал Феликс себя: «Спокойно, Бонифаций, спокойно, и на твоей улице будет праздник». 
– Пойдём выпьем, – предложил Джон Кебич. – Там Виктор Бергамаско из «Эль-Мундо». Помнишь Виктора? 
Он говорил на иностранный манер, делая ударение на букву «о», и светлые глаза оставались пустыми, как две лужи на обочине под зимним небом. 
– Помню, – соврал Феликс безразличным тоном. – Приму душ и спущусь к бар, – соврал он ещё раз, потому что никуда не собирался идти, а собирался завалиться в постель минут на шестьсот. Дело было сделано, можно было и отоспаться. Утром он собирался непосредственно поработать на Рыбу, то есть сочинить пару строк под каким-нибудь броским названием, а потом... он почему-то подумал, словно в нём сидел ещё один человек, что можно ещё раз смотаться за «наркозом», когда ещё выпадет такой случай. И этот второй человек провоцировал на неразумные действия. – Познакомишь меня потом со своим Бергамаско, – сказал Феликс Джону Кебичу так, словно делал ему одолжение. 
Все его страхи враз поблекли в этом многолюдном холле. Недаром говорят, что на миру и смерть красна. А второй человек внутри него сказал: «Дурак, больше такого случая не представится, а шестьдесят тысяч на дороге не валяются. Опять же Гринёва… На неё потребуется куча денег». И это было сущей правдой. Все красивые и независимые женщины обходились Феликсу в копеечку. Такова была их природа. И Феликсу нравилось потакать их слабостям. «Без денег и Гринёвой не будет», – ехидным голосом заметил второй человек и, как змея, вполз в сознание, чтобы свернуться там кольцом. 
– Бергамаско только о тебе и талдычит, – отвлёк его Джон Кебич. – Считает тебя ловкачом. 
Он специально не сказал гениальным журналистом. Хорошее знание русского языка давало ему широкое поле для манёвра на уровне ассоциаций. Но это была ловушка, рассчитанная на тщеславных простаков. Феликс же с его чутьём сразу просчитал варианты: Джон Кебич жаждет напиться именно в его обществе (к чему бы это?), Джон Кебич почему-то хочет познакомить его с Виктор Бергамаско (а зачем?) и Джон Кебич страстно желает выведать у него военную тайну России (а вот здесь у него ничего не получится). 
Естественно, он был не тем человеком, перед которым надо было ломать шапку. Феликс заносчивых людей не любил, хотя сам был из их числа. Джон Кебич и в Лондоне вёл себя так, словно только ему одному известны все тайны мироздания, а остальные простофили, не знающие своего счастья, и конечно, он подвалил, потому что прекрасно был осведомлён, где служит Феликс Родионов и кто является его хозяином. Стало быть, это не дружеский шаг, продиктованный искренними чувствами, а голый, холодный расчёт: что такого известно кураторам Феликса Родионова, чего не известно мне? А посему, Феликс не собирался делиться никакой информацией ни с Джоном Кебичем, пусть даже самого невинного плана. Волка ноги кормят, насмешливо подумал Феликс, то бишь в нашем деле – уши. 
Уже когда он подошёл к лифту, в толпе мелькнула и пропала до боли знакомая чёлка рыжего цвета. Ему даже показалось, что он увидел характерный для Гринёвой кивок – как только одна она умела, подув решительно на свои шикарные волосы, оставить в воздухе лёгкое рыжее облачко. Его поразило в самую печенку, и он застыл, как соляной столб, не в силах пошевелить ни одним членом, но сколько ни пялился в многоликую толпу журналистов и фотографов, так никого и не обнаружил, и решил, что ему померещилось. В следующее мгновение его практически запихнули в кабину лифта – и кто бы мог подумать – извечно вежливые японцы из «Джапан пресс» во главе с Микой Ямамотой, обвешанные фотоаппаратурой, как новогодняя ёлка игрушками. Стало быть, и их припекло, раз они забыли о воспитании. Японцы вежливо улыбнулись: «Позалуста». Феликс тоже изобразил на лице что-то подобие снисхождения к маленьким людям. Последнее время мне много чего кажется, решил он, вспомнив ни к селу ни к городу о шариатской страже, которая ему тоже мерещилась полдня, как привидение – у страха глаза велики. Зато разглядел самодовольную физиономию не кого иного, как Глеба Исакова, который стоял у окна в компании тех самых американцев, которые летели с Феликсом, и французов то ли из «Фигаро», то ли из «Трибун» и с умным видом кивал на их ещё более умные речи. Все воодушевлённо обсуждали предстоящее вторжение моджахедов и «как она, то бишь Россия, будет отдуваться». Несмотря на то, что Феликс и сам был в меру циничен, его покоробило подобное зрелище. Это же каким надо быть наглецом, думал он о Глебе Исакове, выходя на своём этаже, чтобы в открытую желать зла своей стране. А сам? – устыдился он и покраснел так сильно, будто вспомнил о самом гнусном своём проступке. Хорошо хоть в этот момент в коридоре никого не было, а то от Феликса можно было зажигать спички. Собственное двуличие его мучило давным-давно, хотя оно, конечно, не в счёт, сам я только против заржавевшего поколения, поправился он, но за целостность и неделимость России. Отдали то, что нам не принадлежит, и баста, больше ничем не поделимся. Теперь как бы все претензии к истории, а история, как известно, наука серьёзная, её на телеге не объедешь. Всё остальное исконно русское, и дальше мы ни шагу. Впрочем, он не был уверен в собственных выводах, потому что ощущал себя маленьким человечком. Захочет Спиридонов и отдаст полстраны за Уралом. Кто его остановит? Земли много, всем хватит. Сдаст в аренду на сорок девять лет, как Аляску, и баста. Вот в этом вопросе Феликс с ним категорически не мог согласиться: если отдать, то потом придётся отбивать с боем. 
Он содрал себя пиджак, провонявшую рубашку, затолкал их в шкаф и отправился в ванную. Времени, чтобы подумать о событиях сегодняшнего дня, было более чем достаточно. Конечно, можно было, отоспавшись, сгонять ещё за одной порцией контрабандного «наркоза» и на этом успокоиться. Но пережитый страх был ещё слишком свеж, чтобы его забыть. Пока он отмокал в ванной с прохладной водой, мысли его текли своим чередом, и текли они естественным путём туда, куда должны были течь, а должны они были течь, естественно, в сторону прекрасной, рыжеволосой Гринёвой. Мысль, что в одной из гостиничных баров в компании хищных самцов со всего света находится его возлюбленная, с которой ему нужно возобновить эти самые любовные отношения, и что ещё кто-то, а не он, думает о том же самом, приводила его в ярость. Сна как не бывало. Мало того, он готов был найти её и заслонить грудью от вожделения журналистской братии, слетевшейся со всего света с одной-единственной целью обольстить и затащить её в постель. Ещё этот пройдоха Джон Кебич, чего ему надо? – недоумевал Феликс. 
С этими отвратительными чувствами, которые делали из него слепого ревнивца, он спустил воду, сполоснулся под душем и выскочил из ванной, как чёрт из табакерки, с твердым намерением безотлагательно отправиться на поиски Лоры Гринёвой.
Благо, что у него была привычка повязываться полотенцем, потому что он так и застыл на пороге спальни: спиной к нему стояла одна из тех блондинок, которых подцепил Лёха Котов, и беспардонно развешивала в шкафу свои вещи. Его же одежда валялась на полу и попиралась самым бесцеремонным образом. Должно быть, она решила, что номер ещё не освобожден предыдущим постояльцем и решила исправить промашку обслуживающего персонала. В соседней комнате, естественно, раздавался самоуверенный голос Лёхи. Кто ещё мог проникнуть в номер? Только вездесущий Лёха Котов со своими блядями, подумал Феликс. 
Он деликатно кашлянул. Блондинка оглянулась на него, как на пустое место, потом взвизгнула, словно увидела привидение, и почему-то швырнула в Феликса своё платье. Феликс, не меняя позы и придерживая одной рукой полотенце на бедрах, поймал платье, как бешеную кошку, и в свою очередь отшвырнул его в блондинку. Блондинка с приглушённым визгом вылетела из спальни.
И тут же со словами:
– Ёх! Это ты?! – явился изумлённый Лёха и напялил на морду самое невинное выражение, словно он был здесь не при чём. 
– Что ты здесь делаешь? – спросил Феликс, роясь в дорожной сумке. 
– Слушай… – признался Лёха, – я думал, что ты сегодня не приедешь. 
– А я приехал, – уточнил Феликс, заявляя тем самым права на свой номер, если Лёха об этом.
– Ну и как?.. 
Похоже, Лёха рассуждал так: если Феликс съездил удачно, значит, он в хорошем расположении духа, значит, с ним можно договориться, если не удачно, то в действие наверняка вступал план «б». 
Феликс раскусил его в два счёта. Ему ли не знать Лёху Котова – великого бабника и сексуального маньяка, помешанного на развратных блондинках. 
– Удачно, – ответил Феликс, но почему-то не успокоил Лёху, и он нервно подпрыгнул, поняв, что переговоры будут трудными. 
Пусть сам выпутывается, зло подумал Феликс, абсолютно не желая прийти на помощь другу. 
– Понимаешь, им поселиться негде, – проникновенным голосом сообщил Лёха, и его круглая физиономия стал честной-честно и просящей до отвращения. 
– А я при чём? – удивился Феликс, одеваясь. – Ты хоть подумал обо мне? 
Они давно уже играли в игру под названием мужская дружба. Иногда она их обременяла, иногда делала весёлыми. Но в их дружбе давно возник изъян, который подтачивал её. И пока ни Феликс, ни Лёха не могли разобраться в этом. 
– О тебе? – удивился Лёха. Видно было, что подобная мысль даже не посещала его. Он перешёл в наступление: – Чего ты выделываешься? Девочкам жить негде! А у нас два номера. Ёх…
– Не волнуйся, они найдут, с кем и как, даже без тебя, – заверил его Феликс, намёкая на те обстоятельства с двумя сотнями заграничных журналистов, которые и так хорошо были известны Лёхе. 
– Да ладно… – миролюбиво сказал Лёха. – Чего тебе жалко? Мы же на них жениться не собираемся.
– Мне не жалко, – ответил Феликс, влезая в белые парусиновые брюки. Он достал носки и светло-кремовые туфли с длинными носами. – Вот бы и поселил бы их у себя. 
– Понимаешь, – замялся Лёха, – моя, Вероника, будет жить со мной. 
– А я где? – насмешливо уставился на него Феликс.
Он понял гениальный план друга: проехаться, как обычно, за чужой счёт, обскакать, так сказать, на кривой ножке, и сделать вид, что так и надо. 
– Вот я и думаю, где ты будешь жить? – задумчиво спросил Лёха и почесал затылок. 
– Я тебя сейчас убью, – пообещал Феликс.
– А как же наша дружба? – Лёха на всякий случай отступил назад. 
– Ну ты и фру-у-у-кт, – удивился Феликс.
– Это ты фрукт, – заверил его Лёха. – Ёх…
– Я фрукт?! – взвился Феликс. – А ты кто тогда?!
– Не переходи на личности, – оскорбился Лёха, но не очень сильно, чтобы иметь пространство для манёвра. 
– Я не только перейду на личности, но и укажу тебе и твоим пассиям на дверь! – заверил его Феликс, с угрозой поглядывая на невысокого, но крепкого Лёху Котова. 
Драться ним было крайне сложно. Обычно Лёха ловко подныривал под противника, взваливал его на широкую, как лопата, спину, ну а потом швырял на выбор то ли со ступеней, то ли в окно. Беспроигрышный приём, стоивший некоторым храбрецам сломанных рёбер, если они предпочитали первый вариант. До окон дело, конечно, не доходило, иначе бы Лёхе давно сидеть в тюрьме, потому что приём со спиной у него был отработал до совершенства, а ступени считали многие из оппонентов и мало кто из них возвращался, чтобы продолжить спор. 
– А как же я?.. – скромно потупившись, тихо, но чётко спросил Лёха.
– Что ты?.. – вмиг остыл Феликс.
– Как моя личная жизнь? – напомнил Лёха о своих сексуальных правах. 
– Ты что влюбился? – догадался Феликс.
– Тпру-ру-уу… – как лошадь, придержал его Лёха и с испугом оглянулся на дверь. – Понимаешь, я ещё такой не встречал. Ёх…
Старая песня, подумал Феликс. И каждой он говорит, и каждая ему верит. Находятся же дуры. 
– Она что, не знает? – догадался он.
– Не знает, – кивнул Лёха, – женщинам это знать не положено, а то нос задирать будут. 
– А чего ты от меня хочешь?
– Пусть её подружка у тебя пока поживёт. 
– Что значит «пока»? – насторожился Феликс. 
– Ну пока здесь всё не уляжется, – уклончиво ответил Лёха.
– Ладно, – согласился Феликс. – Место всё равно много. А она приставать не будет?
Лёха так на него посмотрел, что Феликс понял: лучше бы он этого не спрашивал. Неизвестно, что Лёха наплёл своим новым знакомым, но план у него был гениальный по своей простоте: честно и открыто поделить блондинок. Только согласия Феликса никто не спрашивал. Если быть честным, то и спрашивать особенно не следовало бы, потому что в былые времена Феликс с удовольствием воспользовался бы предложением. Но времена были другие и обстоятельства тоже. Так что Лёха сильно ошибся и теперь пожинал плоды своей невнимательности. 
Однажды, они будучи в командировке на Кубани, в последний день перед отъездом решили расслабиться. Лёха так и сказал: «Давай сходим к экологически чистым дояркам?» «Давай», – не подумав, согласился Феликс, тем более, что экологически чистых доярок был аж целый взвод. В результате их командировка продлилась ровно на то количество дней, сколько им понадобилось, чтобы излечиться от гонореи. Больше Феликс никогда не слушал Лёху. Он перестал быть для него авторитетом в вопросах пола. 
– Ты что изменил ориентацию? – испугался Лёха.
– Так быстро это не делается, – парировал Феликс.
– Ну?! – потребовал Лёха, пропуская мимо ушей плоскую шутку. 
– Я изменил не только ориентацию, – пошутил Феликс, – но и имя.
– Имя?.. – не понял Лёха и посмотрел на Феликса очень и очень внимательно. 
– Слушай, – поменял тему Феликс, – Ты Гринёву не видел?
– Эту рыжую, что ли? – уточнил Лёха, хотя на его морде было написано, что, разумеется, видел, просто обдумывал, как этот факт использовать с пользой для себя. 
– Ну? – нетерпеливо переспросил Феликс. 
Ему нужно было знать, ошибся он, или нет. 
– Видел, а как же, – сказал Лёха, – с этим самым… Глебом. 
– Сука! – подскочил Феликса.
– Ага! – безоговорочно согласился Лёха и забыл закрыть рот.
Он и представить не мог, чтобы железный Феликс может влюбиться, и в кого? В какую-то рыжую бестию. 
– Да не она, а он!
– А-а-а… Ну да, – закивал Лёха. – Ёх…
Собственно, ему было безразлично, отчего страдает его друг, главное, было устроить собственное счастье. 
– Ну так что?.. – нетерпеливо спросил он. 
– Чего?..
– Насчёт блондинки…
– А… пусть живёт, места всё равно много, – великодушно согласился Феликс.
Номер действительно было огромный, аж из четырёх комнат: двух спален, гостиной и кабинета, не считая ванных при каждой спальне. Америка была щедра по части комфорта для своих сотрудником, тем более, что гостиничные номера во вновь испечённой республике были смехотворно дешевы. 
– Хорошо, – оценил ситуацию Лёха. – Пусть тогда она займёт ту спальню. А-а-а…
– Пусть занимает, – перебил его Феликс. – А как её хоть зовут?
Одной ногой он уже стоял на пороге комнаты и обдумывал, где ему искать вертихвостку Гринёву Ларису Максимильяновну, а попросту – Лорку.
– Мона.
– Мона? – задержался он от удивления.
Лёха в своём стремлении угодить ему, не знал, как и поддакнуть. 
– Ну да. В честь одинокой звезды, – шмыгнул он носом.
– Мона так Мона, – согласился Феликс, застёгивая рубашку. – Моны мне ещё не попадались. 
Он вдруг обнаружил, что не испытывает привычного интереса к девицам. Неужели после Гринёвой я стал импотентом? – испугался он. 
– Это точно! – обрадовался Лёха. – Она, кстати, не прочь с тобой познакомиться. Ёх…
Но Феликс его уже не слышал. Он нёсся на крыльях любви в поисках своей отрады Гринёвой. 
 
***
Гринёву он нашёл мгновенно. И рыскать не надо было. Достаточно было сунуть нос в бар на сорок восьмом этаже и услышать её искромётный смех. 
Она сидела в компании Глеба Исакова и ещё двух незнакомых прощелыг от журналистики с прыщами на шее и с липкими, потными ручками и заразительно смеялась – точно так же, как с ним – Феликсом Родионовым. Такое, разумеется, не прощается, такое разрывает сердце напрочь. Боже мой, что со мной? – удивился он, испытывая страшную муку. Значит, она со всеми такая, похолодел он, как рыба. А я уже было хвост распушил, а я уже понадеялся на вечную, пламенную любовь. 
Поэтому он, стиснув зубы, сделал вид, что не заметил её компании, а с каменным лицом и деревянной походкой прошествовал в противоположный угол и для начала заказал себе джин с тоником. Любил он этот напиток, не подделку в банке, а настоящий, сборный, из натуральных ингредиентов. Нравился ему горьковатый вкус и чувство легкого опьянения после десятого глотка. И только тогда, когда ощутил, что его медленно, но верно отпускает, набрался смелости и взглянул туда, где сидела она, но, конечно же, её не разглядел – мешала толпа. Зато услышал задорный, серебристый смех, готовый перейти в чистое контральто. В этот самый момент бар инстинктивно замирал и три десятка самцов прикидывали своим умишком, как бы переспать с Гринёвой, но так, чтобы она не заметила. Этого вынести было невозможно. Это было выше его сил – слушать, как она смеётся и как, настораживаясь, все они её слушают, в том числе старая, испитая Мика Ямамото, как будто она понимала, что происходит. «Спокойно, Бонифаций, спокойно, – сказал он сам себе, – забудь о ней!» Он глубоко вздохнул, как перед прыжком с парашютом, хотя никогда не прыгал выше, чем с трёх с половиной метров, да и то с закрытыми глазами. Напьюсь, подумал он, дурея от одних мыслей, напьюсь. И тут же голос второго человека произнёс: «Езжай-ка зарабатывай бабло! Нечего сопли распускать. Пользуйся моментом». Однако он ничего не успел возразить. Возражать против очевидного было глупо и даже опасно ввиду острого рецидива влюблённости. 
– А вот, кто знает всё! – воскликнул кто-то и больно ударил Феликса по плечу. 
Сжав челюсти, Феликс развернулся, чтобы заехать наглецу в пах, но это оказался всё тот же самый Джон Кебич с испанцем Виктором Бергамаско. Однако успокоило: на шикарных брюках Джона Кебича за полторы тысячи долларов расплывалось огромное пятно то ли от кофе, то ли то ли от плохого коньяка. Не того ли, который я вожу? – с удовлетворением подумал Феликс.
– Сиди, ты нам нужен! – продолжал кричать Джон Кебич так, чтобы все присутствующие в баре, слышали. – Знакомься, Виктор!
– А мы знакомы, – буркнул Феликс, плюхаясь на место, и действительно вспомнил, что два года назад в Мадриде они пропивали гонорар фотографа и устроили борьбу на руках прямо в трактире «Ля Куарда» под пиками монастыря Эскориал, и Феликс к его огромному удивлению выиграл не только у Джона Кебича, но и у его друга-фотографа, человека-горы, а точнее, Виктора Бергамаско, который на радостях потащил их к себе в мастерскую на Маласана, похожую на лабиринты, и подарил Феликсу свою картину, которая называлась «Поцелуй в подворотне», а на самом деле, картину надо было назвать «Жёлтый переулок под красными крышами». С тех пор она висит у него в квартире над телевизором. Пара-тройка его приятелей, из тех кто воображали, что разбираются в живописи, возжелали её купить и предлагали хорошую цену, но Феликс не уступал. Благо, в картине было нечто свежее, необычное, что не бывает в ширпотребе ни на Пласа-Майор, ни на Трафальгардской площади в Лондоне, не говоря уже о Московских бульварах. А одна девица специально проникла под предлогом любовных утех в квартиру к Феликсу, чтобы только стащить шедевр. Естественно, у неё ничего не вышло, потому что Феликс бдел денно и нощно за драгоценностью и застраховал её на всякий случай на крупную сумму. Странно, что после девицы больше никто не покушался на его «испанский переулок», как говорили в узких кругах, близких к журналистике. Впрочем, это уже стало анекдотом «Феликс Родионов и его картина», который целый год муссировался в курилках газет. Даже сейчас его не забыли. 
Джон Кебич поставил на стол бутылку водки и сел так, что стул под ним жалобно скрипнул. Виктор Бергамаско тоже сел, и хотя был больше и грузнее, проделал это легко и даже изящно. Силён он был, это чувствовалось в его медвежьей фигуре. Как я у него выиграл? – удивился Феликс, наверное, он был страшно пьян, а я ещё пьянея. Он уже собрался было встать и уйти, тем более, что в углу снова раздался серебристый смех Гринёвой, но Виктор Бергамаско положил ему на плечо тяжёлую руку, и, заглядывая в глаза, задал странный вопрос:
– А как ты относишься к нынешнему президенту?
– Франции?
– России, чудак.
Феликс поморщился: знал он эти журналистские штучки, когда тебя ловят на противоречиях, а потом тонко издеваются. Он и не думал, что этот приём распространён на западе. Плохо, оказывается, он знал запад, совсем не знал. 
Джон Кебич заметил его реакцию и сказал заплетающимся языком:
– Не трогай его, видишь, он обожает своего президента, – его пьяная морда, со светлыми неприятными глазами, выражала ехидство, он взмахнул рукой и едва не отправил бутылку на пол – если бы не Феликс, который чисто рефлекторно поймал её на лету. 
Хорошая была у Феликса реакция. Это все признавали, особенно женщины в постели. 
– Да люблю, – воинственно ответил он, ставя бутылку на место. – Что здесь плохого? 
Однако это не произвело на Виктора Бергамаско никакого впечатления. Смысл начатого разговора заключался в чём-то другом. Феликс понял, что он, конечно же, совсем не знает Виктора Бергамаско да и не мог узнать за те несколько часов, что они общались в Мадриде. Мистер Билл Чишолм хитро устроил месячный круиз по Европе. Хорошее было время, беззаботное, а главное – Феликс ещё не понимал, кого надо опасаться, а кого нет, например, этих двух типов, которые явно что-то затеяли. Интересно, он специально подсунул ему Джона Кебича или это вышло случайно: куда бы он на приезжал, рано или поздно, как привидение, возникал Джон Кебич и начинал просвещать Феликса по части европейского общежития. 
– Ладно, – сказал Джон Кебич, – вы здесь выясняйте отношения, а я схожу за стаканами. 
– Давай выпьем, – предложил Виктор Бергамаско. 
Был он чёрен, как грузин, и небрежная борода подчёркивала его грузность. На шее у него в густой поросли блестела золотая цепь толщиной в палец.
– Что, из горлышка? – удивился Феликс, желаю одним махом прекратить непонятный разговор, но у него ничего не вышло. 
– Ну да, – Виктор Бергамаско оценивающе посмотрел на Феликса. 
Феликс пожалел, что не улизнул раньше, теперь надо было пить водку с этим странным испанцем и слушать, чего умного он скажет. 
– Давно я не употреблял из горлышка, – признался Феликс с тем превосходством, когда русский хочет умыть иностранца по части выпивки. – Разве что во времена туманной юности. 
В университете считалось шиком выпить бутылку водки на «камчатке», естественно, из горлышка, естественно, заснять на смартфоны и тут же выложить в инете. Но главное было даже не это, главным было не опьянеть на голодный желудок и досидеть до конца лекции, делая вид, что ты слушаешь. Феликс быстро стал чемпионом курса и продержался до предпоследнего семестра. Перед экзаменами этот титул завоевал его приятель – Жека Гейда, да и то лишь потому что Гейда не пропускал лекции. Так что Бергамаско ничем не мог Феликса удивить. 
– Ну… – многообещающе произнёс Виктор Бергамаско, сворачивая крышку на бутылке, как голову курёнку, – как говорится, вперёд и с песнями!
Проверить хочет, решил Феликс, чего я стою. А стою я очень дорого. 
Естественно, бутылка оказалась с дозатором. Пить водку из неё было сущей пыткой. Но храбрый Виктор Бергамаско показал пример. Он надолго присосался к бутылке. Феликс подумал, что так может пить только алкоголик, у которого горят трубы. 
– А я думал, – удивился он, – что водку из горла пьют только русские. 
– И мы тоже, – фыркнул Виктор Бергамаско, передавая ему бутылку с гримасой отвращения на лице.
В довершение ко всему, водка оказалась ещё и тёплой. Ну и гадость, подумал Феликс, повторяя фокус с бутылкой и собственным ртом. К его удивлению, водка оказалась не такой уж противной, а даже наоборот – первые три глотка были приятными и отдавали чистым спиртом и чёрным хлебом, а потом – только одним спиртом. Когда он оторвался от бутылки, посчитав, что проглотил свою дозу, Виктор Бергамаско показал ему большой палец и сказал, сияя белозубой улыбкой:
– Молодец!!! Уважаю!!!
Явился Джон Кебич, сказал: «Гады» и налил водку в стаканы. 
– За Россию! – он хлопнул Феликса по плечу, который снова вскочил, чтобы уйти. – Сиди! У нас к тебе дело!
– Какое? – Феликс решил сбежать при любых обстоятельствах, тем более, что Гринёва смеялась всё громче и призывнее. Интересно, кто её щекочет? Или она дразнит его? 
– Сейчас узнаёшь, – заверил его Виктор Бергамаско.
– Меня ждут, – сказал Феликс и подумал о блондинке, которая осталась в номере. 
Сейчас пойду и завалю её, решил он, назло Гринёвой. Джон Кебич снова хлопнул его по плечу. Феликс стерпел и сел, хотя ему было неприятно. 
– За Россию! – сказал Виктор Бергамаско, но как-то странно сказал, с непонятным смыслом. 
А Феликс подумал, что привычка не закусывать, приводит к дурацким результатам, и что он так не пьёт. Но проглотил свою порцию, как воду. Водка по-прежнему была приятной, должно быть, оттого что из противоположного угла всё ещё доносился серебристый смех Гринёвой. Ей, видите ли, было весело. Она развлекалась, а он страдал так, что сводило живот. 
– Знаешь, что я тебе скажу, – начал Джон Кебич, размашисто вытирая рот рукой, – вот он со мной спорил, что у вас во главе государства не может быть еврей. 
– Какой еврей? – терпеливо уточнил Феликс.
Он уже понял, что они специально его злят. 
– Ну как какой? – переспросил Джон Кебич, глядя на него своими неприятными белыми, как простыня, глазами. 
Надо было ему в морду всё-таки дать, подумал Феликс. Боялся бы. А так позволяет себе юродствовать, фигляр проклятый. 
– Ваш президент, – почти торжествуя, сказал Виктор Бергамаско и цыкнул сквозь зубы. 
– Спиридонов, что ли? – с облегчением вздохнул Феликс.
Это была его любимая тема. Он знал о президенте буквально всё. Недаром на каждом углу и в каждом киоске продавалась книга Феликса Родионова «Отец русской демократии». И ему до сих пор за неё не было стыдно, поэтому он мог подписаться под каждым словом, сказанным в ней. 
– Ну да, – ухмыляясь, потянулся к бутылке Джон Кебич. 
– Это я знаю, – равнодушно ответил Феликс.
Нашли дурака, подумал он. Я вам и не такие байки поведаю. 
– Чего ты знаешь?! Чего ты знаешь?! – прервал его Виктор Бергамаско. – Как так получилось, что после такой прививки и снова еврей?
– Какой прививки? – спросил Феликс. – Ах, ну да… – он вспомнил о том, кто создавал советское государство. – Так это ж было когда? Хотя история склонна повторяться, – добавил он кисло. Поймали они его с синагогой, ничего не скажешь. Маленьких плюсик в их копилку. 
Разговор стал его забавлять. На какое-то мгновение он даже забыл о Лоре Гринёвой, хотя то и дело слышал её серебристый смех. Что эти два козла могут понимать в нашей русской жизни? Ничего. Ничего они не понимают. Рассуждают штампами и клеше. Уроды! Он снова поднялся, чтобы уйти. Серебристый смех Гринёвой заставлял его спасаться бегством. 
– Сиди! – хлопнул Джон Кебич его по плечу. – Ты нам нужен!
– Мы хотим, как это по-русски? – сказал Виктор Бергамаско. – Раскрыть тебе глаза.
– Открыть глаза, – с превосходством поправил его Феликс.
– Ага… Ну да, – пьяно кивнул Джон Кебич и, не чокаясь, проглотил свою водку. 
Он едва не промахнулся мимо стола, водружаю стакан на место. 
– Михаил Спиридонов благополучно избежал ежовых объятий государства, – заученным голосом сказал Феликс, – а когда вышел в президенты, то у него было два козыря. 
По сути, он цитировал свою книгу, которую помнил наизусть. 
– А пятая графа? – спросили они хором, не слушая его. 
В этом и заключалась, должно быть, их ловушка, но она не сработала. 
– Пятой графы давно уже нет. 
– А у народа? – спросили они, торжествуя. 
Знали, сволочи, психологию масс. 
– А народ купили! – выдал им Феликс чуть-чуть цинично то, чего так любят американцы. Они называют это попаданием в «бычий глаз».
– Как? – страшно удивились они. 
– Так! – просветил он их. 
– Что-то я плохо соображаю, – признался Джон Кебич и налил водки, но уже на донышко, потому что изрядно был пьян. 
Феликс показалось, что они приуныли – не туда пошёл разговор. 
– А какие козыри? – спросил Виктор Бергамаско и перевёл на Феликса любопытный взгляд.
Интересно ему стало, что нового может сказать им русский, который и водку из горла может пить, и выворачивается, как угорь. 
– Оба фартовые. 
– Какие? – ехидно уточнили они хором, чтобы он не тянул кота заодно место. 
Первый козырь, который Спиридонов разыграл виртуозно к величайшей радости Феликса, заключался в том, что все доходы от нефти и газа он направил на социальные выплаты. Сумма, конечно, получалась смехотворная, всего-то от три с половиной до пяти тысяч рублей на каждого человека, включая младенцев. Однако… желание пожить на халяву, перевесило здравый смысл. Население оказалось диким, как бабуины на плантации кукурузы – все сожрать, ничего не оставить. Население было наплевать на здравый смысл и государство, населению хотелось жить радостно и счастливо, желательно сейчас, а не завтра. К счастью, весь мир давно уже так жил, а время обещаний кончилось. Пришло время расплаты, и Владимир Трофимов попался на этом. 
Об этом Феликс и сообщил, опустив, разумеется, о диком народонаселении и государстве. В последний момент в нём взыграл патриотизм, и нечего было расшаркиваться перед иностранцами, хотя, пожалуй, от одного из них зависела его карьера. Недаром Джон Кебич таскался за ним по Европе и, должно быть, строчил отчёты в Лэнгли мистеру Биллу Чишолму. Подлые они все, решил Феликс, ужас какие подлые, нагибают нашего брата журналиста почём зря. 
Но они почему-то хотели от него не этого. Разумеется, его реакция их забавляла, но на уме у них было ещё что-то, чего он не улавливал. 
– Ну и что? – хмыкнул Джон Кебич, и Феликсу показалось, что он подмигнул Виктору Бергамаско. – Это мы знаем. А что ещё?
– Финансовый ресурс, – уверенно сказал Феликс.
Джон Кебич цыкнул зубам и сказал:
– Херня!
– Почему это? – обиделся Феликс и приготовился дать ему в зубы или в выступающую, как галоша, челюсть. Хорошая, кстати, мишень для кулака.
– Ты не всё знаешь, – заверил его Виктор Бергамаско, цедя водку, как молоко. 
Феликс так не умел. Его передергивало, словно он вливал в себя кипяток. Не хватало закуски: красной икры и чёрного хлеба с маслом. 
– Чего я могу не знать? – уточнил Феликс, он сунут было в рот костяшку большего пальца, но передумал. Спокойно, Бонифаций, спокойно, сказал он сам себе.
Джон Кебич принялся рассуждать:
– Россия не может сравниться с той же самой Норвегией, где населения с гулькин нос. А Спиридонов сразу же честно предупредил, что государство не может просто так, за здорово живёшь, раздать деньги, значит, должны возрасти налоги, как минимум, в пять раз. 
– Ну? – сказал Феликс. – Вот видишь! Всё честно. 
Всё-таки они его раззадорили, он кинул очередной бонус в свою копилку тщеславия.
– Но ведь каждый думал, что сумеет обмануть государство, – заключил Виктор Бергамаско, хотя это не было главным. 
Главное заключалось в чём-то другом. Феликс ещё не понял, куда клонят эти два забулдыги, и всё-таки незаметно для себя погрыз многострадальный палец. Сомневался он, а это было плохо. 
– Сумеет, – согласился Феликс, не вынимая палец изо рта. 
Он и сам делал это весьма виртуозно, но, естественно, не кричал на каждом углу, что обманывает государство. Государство большое, не обеднеет, рассуждал не он один. 
– Второй козырь заключался в том, что все свои двадцать миллиардов Михаил Спиридонов кинул в предвыборную гонку. Такие деньги у Владимира Трофимова, конечно же, было. Но он не мог сравниться со Спиридоновым в плане железной пропаганды, – всё это Феликс произнёс менторским тоном. 
Однако и это не удивило их. На митингах Спиридонову ехидно кричали: «Расстанься со своими миллиардами! Сделай наконец что-нибудь путное!» И тогда он сотворил то, что от него никто не ожидал: он построил новый микрорайон «Подольский», за которым, однако, в народе твердо закрепилось название «Спиридоновский» или «Спиридонка». Ему также хватило денег, чтобы перекрасить пару городов на севере в ярко-малиновый цвет. Американская краска оказалась такой стойкой, что и через двадцать лет дома должны были выглядеть, как новенькие. Фирма-изготовитель гарантировала. С тех пор эти города любили фотографировать на календари и обложки журналов. Спиридонов продал все свои активы, в том числе и команду из НБА «Нью-Джерси Нетс». А на волне отрицания «Макдональдс» вложил также пару миллиардов в народные дома. Конечно, народ это оценил и говорил: «Айда в Спиридоновские харчевни, ушицы отведает, а какие там расстегаи!» Правда, нашлись и такие, которые кричали: «Нас не купишь за краюху жидовского хлеба!» И должно быть, в такие моменты Михаил Спиридонов горько жалел о своей щедрости. Но на кону был такой куш, с помощью которого можно было с лихвой «отбить» свои деньги назад. И произошло чудо, народ ему поверил, и Михаил Спиридонов стал президентом. По крайней мере, так думал Феликс. Такая у него была картина мироздания в голове. 
А Владимиру Трофимову не помог, как принято говорить, даже административный ресурс. Во втором туре он проиграл выборы на величину погрешности. Но этого оказалось достаточно, чтобы Михаил Спиридонов обошёл его. 
– Ха! Чудак ты! – воскликнул Джон Кебич и в очередной раз хлопнул Феликса по плечу. 
На этот раз Феликс сильно поморщился. Кто любит, когда тебя трескают по плечу? 
– Да… чудак… – подтвердил Виктор Бергамаско, разливая остатки водки. – Думаешь, этого было достаточно?
– Думаю, да, – смело ответил Феликс. 
– Каких-то несчастных двадцать миллиардов?
Феликс вдруг почувствовал, что над ним посмеялись, а ещё он почувствовал, что опьянел. Надо закусывать по-русски, подумал он, а не пить по-иностранному.
– Вы мне надоели! – сказал он, поднимаясь. 
– Куда ты? – удивился Джон Кебич. – Мы тебе главного не сообщили. 
– Да?.. – Феликс внимательно поглядел на них. 
Джон Кебич двоился. Его рыжая шевелюра почему-то закрывала половину бара. Белые-белые глаза плыли, как две таблетки аспирина. Виктор Бергамаско со своей пудовой цепью на волосатой груди казался цыганским медведем. А серебристый смех Гринёвой – гласом сирены. Феликс качнуло, и он схватился за стол. Стены кабака едва не сложились гармошкой. 
– Сейчас за водкой сбегаю, – сообщил Виктор Бергамаско. – У кого есть «чечеши»? 
– На, – Джон Кебич выгреб из кармана мятый комок денег и сунул в огромную лапу Виктора Бергамаско.
И Феликс понял, что пьянка приняла необратимую форму скотства. Он вспомнил, как газеты всего мира пестрели заголовками: «Цена вопроса 20 миллиардов долларов». Ему сделалось смешно, действительно, двадцать миллиардов, это на удивление мало. Возникла маленькая несостыковка: за такую сумму Россию не купишь, она слишком большая. Подавишься. Он глупо хихикнул и уселся назад в небольшой растерянности. Заронили-таки они в него Семёна сомнений. Неужели Владимир Трофимов не мог наскрести двадцать миллиардов? Да запросто. Одной левой. Честно говоря, Феликс иногда об этом задумывался, но как-то несерьёзно. О чём думать, если Мишка Спиридонов в Кремле? Дело сделано. Пыль выборов и страстей улеглась. Впереди «новая свобода» и «военный отдел». От этого кружилась голова и хотелось петь патриотические песни о реке-Волге, о Карелии и о проливе Лаперуза, да мало ли ещё о чём. 
– Молодец! – похвалил Джон Кебич и снова хлопнул его по плечу. 
Странно, но Феликсу это уже не было противно, хотя они выпили совсем ничего, должно быть, сказались вчерашняя пьянка, Гринёва, нервотрёпка на границе и общая изношенность организма. 
– Я тебе так скажу, – начал Джон Кебич, глядя на него всё теми же до неприличия светлыми глазами, – вы… русские ещё очень наивная нация и ничего не понимаете, – он смешно икнул и, если бы Феликс не придержал его за плечо, съехал бы на пол, размахивая руками, как аист крыльями.
На него уже насторожено оглядывались, хотя, разумеется, привыкли к выходкам Джона Кебича, который был звездой журналистского мира. 
– Ну да… – ехидно согласился Феликс и подумал, что у него так и чешутся кулаки, а почему, непонятно. 
Гадом был Джон Кебич, а ещё начётником и простофилей, ничего не понимающим в русской жизни, но пробующим учить других. Впрочем, мистер Билл Чишолм тоже любил учить, и эта черта иностранцев страшно не нравилась Феликсу. Чего они к нас все пристали, думал он. Самые умные, что ли?
Явился Виктор Бергамаско и водкой, и закуской: нарезкой из какой-то вонючей рыбы. 
– Рыба к пиву, – со знанием дела сообщил Джон Кебич.
– Пожалуйста! – и Виктор Бергамаско водрузил на стол баклажку «Невского» номер три. 
Феликс фыркнул: пьянка походила на обычное русской застолье в каком-нибудь второсортном кабаке на Пречистенке. 
– Пиво с водкой страшное дело, – со знанием дела сообщил Джон Кебич, но возражать не стал, когда Виктор Бергамаско открыл баклажку. 
– Так почему всё-таки ничего не понимаем? – напомнил Феликс, задела его тема. 
Мешать пиво и водку он не собирался. Это уже был русский экстрим. А на сегодня с Феликса экстрима было достаточно. Он так и подумал: «Баста, пить буду только водку, а то умру молодым». 
– Почему? – как показалось ему, ехидно переспросил Джон Кебич. – Почему? – уточнил он у Виктора Бергамаско.
И оказалось, что Виктор Бергамаско абсолютно трезв, трезв также и Джон Кебич, хотя всё ещё норовил упасть со стула, а пьян один Феликс. Не может быть, подумал он, ворочая мыслями, как рулевой килем, я мало выпил, и ему всё ещё хотелось заехать Джону Кебичу в челюсть. Владела им эта несусветная страсть. Однако он сдержался. Драться было некультурно, драться было дико, это он хорошо помнил какой-то частью мозга, в которой жил второй человек и который периодически напоминал: «Плюнь на всё, в том числе и на прекраснейшую Гринёву, езжай зарабатывай бабло, потом война начнёт, то да сё, упустишь такой шанс».
Виктор Бергамаско долил в пиво водку, они чокнулись. Джон Кебич вытер губы точно так же, как вытирают его русские после третьего стакана водки, то есть размашисто и неряшливо, и поведал со всей той откровенностью, которая должна была сразить наповал:
– А если мы тебе дадим такой материал, который дискредитирует вашего президента? 
– Как?! – поперхнулся Феликс.
Прежде чем лезть за платком и вытирать пену с лица, он махнул на Джона Кебича, как на заигравшуюся кошку. У него как-то в голове не укладывалось, что находятся люди, ненавидящие Михаила Спиридонова. Вот оно что, вот почему они ко мне прицепились, сообразил он, а всё потому что я написал о нём книгу, а Спиридонов полюбил меня как сына, и он закашлялся от растерянности – не пошло пиво, вернее, попало не в то горло. 
– Ну ты же самый-самый?.. – спросил Джон Кебич, не скрывая ехидства. 
– Да, я самый-самый, – согласился Феликс и не узнал своего голоса. 
Голос у него стал сиплым и тусклым. Да, он был самый-самый: самый модный, самый умный и самый удачливый. У него было будущее, и это будущее было связано с Америкой, потому что «военный отдел» – это всего лишь ступенька в длинной-длинной карьере. Удачный ход – предмет вожделения конкурентов. А теперь что? Он почувствовал угрозу своему гениальному плану, и угроза проистекала от этих двух типов. 
– Ладно, чего там! – хлопнул его по плечу Джон Кебич. – Покажи ему, – сказал он Виктору Бергамаско.
Виктор Бергамаско достал из кармана сложенный вдвое листок бумаги и протянул Феликсу. Феликс с пренебрежением развернул его и прочитал. С первого раза он не понял и прочитал ещё раз, а потом сказал:
– Ерунда какая-то…
– Читай, читай дальше, – сказал Джон Кебич.
– Провокация, – не поверил Феликс и бросил листок на стол. 
Кто-то из любопытствующих соседей потянул шею. Виктор Бергамаско ловко накрыл пятернёй. Единственное, что могли разглядеть конкуренты – слово Wikileaks и «абсолютно секретно» по-английски. Но даже этого было достаточно, чтобы Александр Гольдфарбах из журнала «Wired» весело сказал: 
– Джон, твоя тайна раскрыта. 
Феликс вспомнил, что Гольдфарбах работал на Березовского. Их познакомили на вечеринке в испанском посольстве, и Гольдфарбах сказал: «Попомни меня, Боря ещё въедет в Кремль на белом коне!» Феликс тогда рассмеялся, а Гольдфарбах, как в воду глядел.
Виктор Бергамаско спрятал листок в карман. Гольдфарбах сделали вид, что ничего не поняли. Феликс проглотил слюну и потянулся за пивом, хотя не собирался больше пить. В горле пересохло. Если это правда, подумал он, если они все в сговоре, то всему конец и моей карьере тоже. Он уже сроднился с «военным отделом», мысленно руководил им, выставляя Глебу Исакову двойку за двойкой, чтобы он убрался из газеты ко всем собачьим чёртям. А здесь вон оно что! Голова у него заработала, как компьютер. Ясно было, что эта информация – бомба, что она взорвется рано или поздно, и не суть важно, в чьих руках. Но лучше, если в моих, потому что это, как учили его в университете, шанс на ходу перескочить во встречный поезд. А такое бывает раз в жизни. Он вспомнил, как Билл Чишолм учил его: «Есть совсем мало людей в военной, научной и политических разведках, которые что-то понимают. Остальные витают в облаках». Феликсу показалось, что сейчас, именно в этот момент, он, как ни странно, понял все-все без исключения взаимосвязи в этом мире. Картинка на какой-то момент захватила его. Это было просветление чистой воды, прорыв в шестое измерение, апофеоз столетия!
– Ну, чего ты молчишь?
– Вы хотите, чтобы я опубликовал это в газете? – прочистил горло Феликс. 
– Не в твоей, конечно, – миролюбиво сказал Виктор Бергамаско. – В твоей не возьмут. Что же мы не понимаем?
– А где?
Вопрос был более чем риторическим. Всегда найдётся пара десятков газет, которые вцепятся в такой материал бульдожьей хваткой, например, «Боря и К». Если это правда, с тоской думал Феликс, то это мировая сенсация и мой конец. Но я не такой дурак.
– У тебя же есть связи? 
– Конечно, есть, – мрачно кивнул он, расстраиваясь сверх меры. 
А здесь ещё Гринёвой, которая смеялась, как сирена. Станет ли она рисковать? Дело пахнет керосином. Скандал будет грандиозный, мирового значения. Переворот на носу. Это надо понимать! Отстреливать будут всех подряд. Можно попасть под горячую руку. Глупо умирать, не увидев конца. 
– Дай мне бумагу, – сказал он твёрдо, – дай, я проверю. Но если это враньё!..
Виктор Бергамаско так на него посмотрел, что Феликс понял, никакое это не враньё, а самая что ни на есть сермяжная правда. Но уступать просто так он не собирался, потому что уважать не будут. 
– Ты хорошо всё взвесил? – спросил Джон Кебич.
– Не знаю, – ответил Феликс, – какая разница?
– Я же говорил, что он испугается, – грубо сказал Джон Кебич и вопросительно уставился на Виктора Бергамаско.
– Действительно, – согласился Виктор Бергамаско, – нехорошо получилось, – но достал и протянул Феликсу злополучный листок бумаги. 
Дело решало мгновение. 
– Мы бы сами могли, – объяснил Джон Кебич, – но нужен источник с не подмоченной репутацией, консервативный и честный. 
– Это-то я консервативный? – удивился Феликс.
– Ты, – заверили они его хором. 
– А вы кто тогда?
В голове у него всё смешалось. Действительно, кто они? Работают на ЦРУ или на какую-то другую разведку? А может, они просто честные и неподкупный? – подумал Феликс. Но таких не бывает! А-а-а… решил он, они из ФСБ. Волосы у него стали дыбом. 
– Мы те, кто понимает немного больше, чем ты, – сообщили они опешившему Феликсу. 
– Да, – предупредил Джон Кебич, – и не звони мистеру Биллу Чишолму. Это опасно. 
Вот влип, подумал Феликс, так влип. Мысли у него путались. Из угла доносился серебристый смех Гринёвой. В кармане лежала огнеопасная и взрывоопасная бумага, которая была страшнее любой термоядерной бомбы. В гараже ждал «Land cruiser», чтобы заняться контрабандой. Что делать, что делать? – соображал он. 
– Сколько у меня времени? – спросил он, не слыша собственного голоса. 
– До начала войны, начиная с этого часа, – Джон Кебич взглянул на часы. 
Его белые-белые глаза уже не казались Феликсу такими неприятными, они были просто зловещими, как торнадо в Аризоне, как взгляд смерти, как зрачок пистолета. 
– Надо проверить, – Феликс тыкнул пальцем в бумажку. 
– Проверь, кто мешает, – согласился Виктор Бергамаско.
– Ладно… – Феликс выдохнул воздух, – я согласен. 
Джон Кебич криво усмехнулся и хлопнул его по плечу. Феликс так и не понял, кто они: свои, не свой? А кто я тогда? Я точно не свой, подумал он и вспомнил, что Гринёва служит во вражеской газете. А это самый короткий путь, чтобы сбросить компромат. Но вначале надо было всё проверить, потому что Лору Гринёву ни в коем случае подставлять было нельзя. Значит, придётся играть в открытую, по-другому не получится. 
 
***
В гостиной номере он застукал блондинку Мону, взасос целующуюся с каким-то незнакомым журналистом. Журналист был «чёрным» – арабом. Блондинка ахала и дышала, как загнанная газель. На ней была одна блузка. Журналист сказал по-французски:
– Пардон! – ни ничуть не смущаясь, подхватил штаны. 
Они смотались в спальню, чтобы продолжить громкого ахать. Голый зад у блондинки был совсем неплох, даже на привередливый вкус Феликса, хотя ему, этому заду, не хватало округлости – всё-таки блондинка была высоковатой, и стало быть, все части тела у неё были вытянуты. А Феликс любил гармонию даже в женском теле. Поэтому мне нравятся пропорционально сложенные женщины, как Лариса Гринёва, от одного воспоминания о которой, у него сводило чресла. Много бы я дал, чтобы снова очутиться с ней в постели, мечтал он. 
Рассуждать на эту тему не было ни душевных сил, ни времени, сейчас надо было ваять мировую политику. Феликс взял в спальне ноутбук, заперся в кабинете и подключился к сети. Он посидел, соображая, как же ему правильно поступить. Если позвонить Рыбе или, скажем, сразу – мистеру Биллу Чишолму и выложить всё, как на духу, то значит, отдаться в их руки и лишиться тактического манёвра. Я сразу попаду в чёрный список. Меня поблагодарят, может быть, даже очень и очень щедро, но перестанут доверять. Если я вообще ничего не сделаю, а с умным видом верну этим деятелям бумагу, то это ещё хуже: информация пройдёт мимо меня, Мишку, как пить дать, скинут, Борька вернётся, а я окажусь не удел. А если не скинут? Если он выкрутится с помощью всё той же Америки? Нет, Америка воевать из-за Спиридонова с Россией не будет. Она почивает на лаврах властителя мира, она похожа на падишаха в гареме. Зачем ей лишаться вкусной жизни? А Мишку сбросят в любом случае. С его стороны это уже перебор. Значит, всё равно моя карьера собаке под хвост! Вот как получается! Несколько мгновений он бездумно смотрел в окно на вечерний Грозный, то бишь Жовхар, который сверкал и переливался огнями. Даже не верилось, что через пару дней начнётся война. Может, Соломка ошибся? Обложили меня со всех сторон, думал он, и Гринёва, и эти два деятеля, и Рашид Темиргалаев, и Спиридонов со своей Америкой. Что делать? Что делать? А делать надо вот что, пришёл он к выводу, проверить надо информацию, хотя она уже наверняка сотни раз проверена, иначе бы они не всучили её мне, потому что понимают, с кем имеют дело. Но проверить надо, а потом видно будет. 
При всех прочих достоинствах, Имарат Кавказ провёл полный комплекс работ по информационным технологиям, здесь даже можно воспользоваться космической связью, минуя все промежуточные системы. Но такой «щелчок», посланный из гостиницы, легко отслеживался, если только не использоваться ложный адрес. Такой адрес нужно было вначале зарезервировать в любой точке мира, в данном случае – в Москве. Кто теперь обвинит Феликса Родионова в том, что он звонил по закрытому каналу в «Большую Тройку» в Швейцарии. А на самом деле, это не «Большая Тройка», а банк, находящийся, например, на Мальдвах. Впрочем, это не имело никакого значения. Все подтвердят, что Феликс в этот момент сидел в баре шикарной гостиницы «Спожмай» и напивался, как сапожник. 
У Феликса Родионова, как и у любого подготовленного к конкуренции журналиста, было два десятка ложные адресов во всех крупных городах. Учили его этому очень умные люди, учили и в России, и за океаном. И быть может, даже научили на свою голову. А ложные адреса ему нужны были для сбора конфиденциальной информации, иначе долго не проживёшь на общедоступной ниве. Кто же тебя, пустозвона, уважать будет? 
Он позвонил, и когда на той стороне взяли трубку, не здороваясь, произнёс по-английски код, читая его с листа бумаги. 
– Please wait a minute , – попросили в трубке. 
И затем уже другой голос сказал:
– Relieve the known your address confirmation . 
У Феликса уже всё было набрано в «почте». Он нажал «пуск». 
– What do you want?  – спросил всё то же голос. 
Феликс сбросил второе письмо, в нём значилась цифра «пять миллионов» и счёт в банке на предъявителя. Но самое главное заключалось в остатке. Банк должен был подтвердить остаток на контрсчете. Что он, собственно, и сделал: на экране ноутбука высветилась цифра пять со множеством цифр. Феликс долго смотрел, пока не сообразил, что пятёрка и остальные цифры означают пятьдесят миллиардов с копейками. Это было всё, что осталось от пяти триллионов. Больше не понадобилось. Америка даже сэкономила. Но деньги, должно быть, на всякий случай лежали в резерве. Потом он проверил счёт в банке, на который перевели деньги. Он увеличился на пять миллионов. Таким образом можно было без труда перевести все пятьдесят миллиардов. Но во-первых, такую сумму так прост не отдадут, в любом случае, придётся возвращать со скандалом, а во-вторых, он не собирался присваивать деньги себе. Это был «замороженный счёт», открытый специально для нечто подобного, когда надо было докопаться до правды, а потом огласить её. Феликс никогда им не пользовался. Теперь он пригодился. 
Все операции Феликс свёл в один файл, туда же «засунул» разговор и номер «замороженного счёта» в Москве. Затем скопировал файл на две флешки, а информацию на ноутбуке стёр и сделал пару операций, чтобы её нельзя было восстановить. 
Техническая часть дела была завершена. Она заняла не больше пятнадцати минут. Феликс больше ни о чём не думал. Его не мучила этическая сторона вопроса: о верности работодателям, лично Соломке Александру Павловичу, то бишь Рыбе, или же – мистеру Биллу Чишолму. Это было глупо, надеяться, что они его пожалеют в той мясорубке, которая вот-вот завертится. 
Этический вопрос стоял так: втягивать в эту историю Гринёву, или не втягивать? Феликс спрятал ноутбук в сейф и отправился в бар. Его грела мысль, что Гринёва будет очень и очень удивлена, а это повышало его шансы до небес. 
 
©  Белозёров М. Все права защищены.

К оглавлению...

Загрузка комментариев...

Лубянская площадь (1)
Москва, Новодевичий монастырь (0)
Москва, Никольские ворота (0)
Покровский собор (0)
Зима, Суздаль (0)
Храм Христа Спасителя (0)
Зимний вечер (0)
Москва, Малая Дмитровка (1)
Михайло-Архангельский монастырь (1)
Загорск (1)
Яндекс.Метрика           Рейтинг@Mail.ru     
 
 
RadioCMS    InstantCMS