Регистрация Авторизация В избранное
 
 
ТМД-ОНЛАЙН!
ТМДАудиопроекты слушать онлайн
ПРЕМЬЕРЫ на ТМДРадио
Художественная галерея
Ростов Великий (0)
Старик (1)
Суздаль (1)
Зима, Суздаль (0)
Старая Москва, Кремль (0)
Этюд 1 (0)
В старой Москве (0)
Записки сумасшедшего (0)
Дмитровка (0)
Троице-Сергиева лавра (0)
Москва, Малая Дмитровка (1)
Покровский собор (0)

«Последний» Елена Асеева

article651.jpg
Глава первая. Папа
 
Все началось, как в тех дурацких фантастических кинофильмах, которые многие годы крутили нам с экранов телевизоров и в кинотеатрах, точно подготавливая. А может всего только человеческому обществу присуще нагнетание напряжения, поиски не самих причин и их решения, а резкое рубящее действие... Как к примеру вторжение инопланетян или война, межнациональные конфликты, кровопролитие, в итоговом своем состоянии дающее гибель людей, голод, слезы, обездоленность.
Может никто и не подготавливал…
Просто сами люди делали все… Создавали, так сказать, почву к собственному вырождению, к собственной гибели… Высеивая разврат, пожирая вольнодумие, стирая границы между первым и вторым, а потом внедряя рабское, извращенное понимание счастья, которое наполняло лишь материальное благополучие, неуемная жажда наживы и вечный поиск чего бы еще сожрать, уничтожить, переработать.
Может  никто и не подготавливал… и даже о том не помышлял.
Просто властьдержащие потворствовали своим и нашим противоестественным, а может даже и болезненным отклонениям, демонстрируя перед нами яркие картинки льющейся крови, воспроизводя для нас резкие, короткие звуки выстрелов и насыщая нас кисло-смрадным запахом гниения.
Они вторглись ночью…
Относительно той страны, местности, где я жил… сразу лишив нас электричества, связи, Интернета, остановив движение всех часов, приборов, механизмов и даже обесточив двигатели автомашин. 
Поэтому мы и не знали, что происходило в других местностях, странах, континентах.
Мы не услышали об том вторжении с экранов телевизоров, из мобильных телефонов, по радио… Мы это лишь увидели, когда поутру вышли из домов и квартир.
А увидев, замерли… уставившись в небо…
Этот момент я помню очень хорошо, он точно всплеск события застыл в моем мозгу… И даже сейчас, закрывая глаза, я продолжаю видеть серо-голубые небеса, только местами прикрытые белыми дырявыми полосами облаков, и висящие в них огромные космические аппараты, пожалуй, корабли. Их бутылковидные корпуса, какие-то полупрозрачно-голубые, напоминали  собой  по форме морских медуз. А тонкие, увенчанные воронками, щупальца, выходящие из утолщенной части растянувшиеся во все стороны, едва шевелились. Так, что казалось, небо и океан поменялись местами, перевернувшись… 
Помню, как лучи восходящего на небосклон солнца проходили сквозь корпуса кораблей и их щупальца, ровно те не имели внутри себя ничего плотного, а были всего-навсего туманными сгустками или тенями.
Я помню царящую кругом тишину, когда молчали не только люди, птицы… Молчал вечно суетящийся город, живущий многообразием звуков: от криков детей, скрежета тормозов, до взвизгивающих сирен скорых и полиции. И в том относительном безмолвие слышался лишь далекий отрывистый лай собаки, вроде указывающий, что город пока жив, как и живы наполняющие его люди…
Папа тогда сказал, что инопланетяне к нам присматриваются, а может исследуют или готовятся нанести удар… В те дни слово “может” звучало очень часто из уст взрослых. Не только папы, но и соседей… 
Это я тоже помню, как и помню наполненные ужасом лица людей…
Папа был, вообще, помешан на всяких заговорах, инопланетянах. Ковыряясь в Интернете, он все время готовился к концу света, ждал падения метеорита, поголовной чипизации населения, вторжения пришельцев. Подозревая в тех заговорах правительственные организации, секты, всякие движения… И если меня это зачастую пугало, старшего брата, Сашку, раздражало.
Папа не всегда был таким бесноватым (так называл его Сашка), это с ним случилось после смерти мамы. Может он тогда, что-то почувствовал, понял или принял. Ну, как экстрасенс, что ли…
Это все тоже было из ряда “может”…
Впрочем, когда медузы инопланетян появились в небесах, Сашка взял все свои слова, про бесноватость, обратно, поэтому не стал спорить с папой. И на его предложение, как можно скорей убраться из города, ответил согласием. Я, конечно, ничего не ответил, потому что моего мнения не спрашивали.
Видимо, потому как моим мнением не поинтересовались, я не очень запомнил сами сборы и наш уход из дома. Как-то отчасти в памяти сохранились картинки города: практически полностью опустевшие улицы (ровно люди на радостях решили отлежаться в домах), да стоящие на них то там, то тут легковые машины, троллейбусы и автобусы. Сами улицы, как оказалось, патрулировали вооруженные наряды полиции и военных с собаками, впрочем, и тут на своих двоих, в лучшем случае конные подразделения. Местами  работали небольшие частные продуктовые магазины, хотя все иные учреждения были закрыты. И на удивление в городе сохранялось определенное спокойствие и, пожалуй, даже порядок. Очевидно, стоящие в его управлении люди, что-то знали, а может (опять это может) всего только надеялись на что-то. Как к примеру, что инопланетяне вскоре спустятся и наладят с землянами, в частности с ними, дружественные отношения.
Теперь я вновь плохо помню…
Так иногда бывает, особенно у детей… В их памяти сохраняется лишь яркое, интересное событие, а серость, обыденность и трудность напрочь смыкается плотным туманом. Поэтому я даже не запомнил, сколько дней мы шли, в каком направлении, карабкаясь по склонам гор, разводя под ногами апрельскую грязь, выходя на тропы и точно дикие звери путая следы идущего в след нас охотника.
Память избирательна…
Иногда она скрывает целые пласты нашей жизни, покрывает маревом забвения те или иные фрагменты. И, одновременно, оставляет ярким всплеском какое-то малозначимое событие, одиночный факт или эпизод который ты бы и сам не сильно хотел вспоминать.
 Из всего нашего похода я почему-то запомнил довольное выражение морды своего пса, Рекса. Его треугольные и высоко расположенные на голове уши, с закругленными кончиками, слегка вздрагивающие от волнения. Высунутый из пасти розовый язык, словно взбивающий в пенистые комочки слюну на нижней губе. И безостановочно мотыляющийся туда-сюда, хорошо опушенный и развивающийся, как перо, хвост, может желающий помочь своему обладателю взлететь. Выбравшийся с хозяевами из города, Рекс (в отличие от нас) находил в самом путешествии радость, не только выказывая ее собственным счастливым видом, но и громким лаем на все то, что встречалось в лесу, будь ли то птица на ветке или поскрипывающая высохшая листва на земле.
Папа привел нас к заброшенной лачуге. Пояснив, что ее соорудил неизвестно кто и, определенно, неизвестно когда, может для жизни, а может для чего-то иного. И так как хозяина лачуги не имелось, в ней почасту останавливались охотники да туристы, приспособившие ее для своих нужд. Это был небольшой сруб, с малюсенькими сенцами и такими же крошечными двумя комнатками. Точнее даже одной, разделенной внутренней перегородкой на два помещения, где в центральной комнате находился всего только срубленный стол и лавка возле стены. А во второй, приподнятый дощатый помост на котором мы спали, укрываясь всей одеждой какая у нас имелась.
Лачуга не отапливалась, поэтому ночами в ней было жутко холодно…  Так холодно, что папа разрешал ложиться со мной Рексу. Его густая, не длинная шерсть невозможно, как сильно воняла… спертостью кислого пота, потому я засыпал только когда поворачивался к нему спиной. Но и тогда ощущал ту разъедающую глаза едкость. Впрочем, я с этим мирился, так как Рекс походил на грелку и нагревал, кажется, мне не только спину, но и руки, ноги, голову.
Лачуга располагалась на склоне горы, подпирая одной стеной мощную пихту с пирамидальной кроной. Горизонтально расположенные ветви которой прикрывали и сам сруб, и подход к нему, точно пряча его от чуждых глаз.
И опять я не помню, ни сам приход в лачугу, ни первое время проведенное на новом месте. Однако я хорошо запомнил третью или четвертую ночь. Ту самую ночь, когда до этого неподвижно висящие в небе медузы, космические корабли инопланетян, принялись танцевать свои чумные плясы. 
Мы тогда проснулись от жуткой боли в ушах, свистело, пожалуй, все кругом и даже взвизгивал Рекс, забившись под стол, не желая оттуда выходить. На дворе, куда мы поспешили втроем, скрипящий, резкий звук усилился, потому нам пришлось заткнуть уши ватой, как можно плотней, натянуть как можно ниже шапки, прикрыть их сверху ладонями. А в фиолетово-синей бархатистости небосвода, посеребренные медузы, точно перенявшие этот цвет от сияния звезд, медленно кружили по кругу, наблюдаемо выпуская вниз, из собственных щупалец, белые плотные потоки света.
Они и в последующие три дня все вертелись в небе, не только ночью, но и днем, озаряя его с всех сторон горизонта насыщенно белыми пазорями. А давящее состояние в голове ощутимо сводило с ума, отчего хотелось кричать или выть. Из-за испытываемой боли я терял понимание происходящего и времени, а папа и брат, обмотав сверху свои головы и мою полотенцами, молча постанывая, лежали внутри лачуги, лишь редкостью поднимаясь, чтобы напоить меня или накормить. Когда давление на голову снизилось, а светодвижение медуз прекратилось, и сами они покинули небеса, точно их никогда и не появлялось, вокруг наступила тишина. И это была пугающая тишина, будто на Земле не осталось не только людей, зверей, птиц, но даже растений, ветра… Кажется, и он боялся заявить о себе, дабы его не уничтожили. 
Тишина длилась долго… И весь тот срок весенний и разгульный, в нашей местности, ветер скрывался. Лишь иногда, да и то в густой, черной ночи он колыхал малахитовой листвой на ветвях деревьев или едва перебирал вытянувшимися и уже изумрудными травами. Само безмолвие и бездвижие длилось не больше двух-трех недель, в которых с папой стало происходить, что-то очень странное. Папа стал не понимать наши вопросы, рассеяно смотреть, очевидно, потеряв слух, впрочем, как и мы…Уходя поутру из лачуги, он взбирался на ближайший склон горы и там залезая на дерево, весь день через бинокль наблюдал за долиной, где лежал наш город. А когда возвращался вечером домой, почасту разговаривал, спорил сам с собой, и сама речь его была то ускоренной, то медленной, потому смысл сказанного становился непонятен. Он повторял, шептал одни и те же слова, путал наши с Сашкой имена, и практически не спал, в темноте прохаживаясь от двери до стены, взмахивая руками и ощупывая столешницу, лавку, стены, словно в поисках чего-то. Все эти дни мы с Сашкой практически не поднимались с лежака, будучи какими-то опустошенными, ослабленными, не в состоянии справиться с собственными мыслями, руками и даже ногами, а потому подолгу спящими, не только ночами, но и днем. 
Может поэтому не обращали внимания на папу, редко о чем его спрашивали, мало чем интересовались. Мы приходили в себя постепенно, набираясь сил, начиная слышать все лучше и лучше. Папе, однако, лучше не становилось. Он так похудел за это время, наверно, потому как перестал есть, вроде забыв о том. Вещи на нем висели какими-то дранными клочьями, а взгляд стал безумно-испуганным… Всегда чистюля, аккуратист, папа превратился в какого-то оборванца, и ходил почему-то босиком, видимо, потеряв где-то обувь.
Правда, он порой еще рассуждал здраво, говоря, что пришельцы применили акустическое оружие. Очевидно, настроенное только на мозг или слух людей, оно вызывало у животных лишь неприятные ощущения, не более того. Однако низкочастотный звук высокой интенсивности, который до нас долетел отголоском, скорее всего, действовал на все органы человека, вызывая разнообразные повреждения, в итоги приводившие к смерти. 
Сашка все пытался его образумить, удержать, но папа уходил из лачуги все чаще и, кажется, дальше, возвращаясь под утро, а то и вовсе через несколько дней.
А когда в небосводе появились иные корабли пришельцев, ушел и не вернулся.
Память избирательна…
Я не помню, что происходило с папой перед его уходом навсегда. Не помню его лица, сгорбившейся фигуры, посеребренных волос... Впрочем, очень четко вижу фрагмент ухода из жизни мамы. Она умирала от рака, выписанная из больницы, без права на какой-либо шанс, помощь врачей, реабилитацию. Папа тогда сказал Сашке: «Врачи предупредили меня, что это последняя стадия саркомы, и они ей не могут ни чем помочь. Они не знают когда это произойдет, но то что она умрет в ближайшее время, точно. Может это вопрос месяца не более того».
Может…
Опять это “может”.
Ровно нам было важно в месяц уйдет из жизни наш близкий или его мучения продлятся дольше.
В последний свой день, мама еще говорила. Хотя также непонятно, неясно, то быстро, то медленно, перескакивая с мысли на мысль, почасту повторяя одни и те же слова, тем пугая меня. И глядя в упор на брата или меня, почему-то путаясь, звала свою маму, что-то у нее напоследок прося. Я помню не только исхудавшее, пожелтевшее лицо мамы, ее зеленые глаза затянутые белой дымкой болезни. Я до сих пор вижу ее посеревшие, потрескавшиеся от мучений губы, чуть шевелящиеся в обращении к тому, кого уже и не было в живых.
Я помню последующий день, осознание, что никогда ее не увижу… Помню горечь своих слез, которые я собирал ладонями, точно сдирая с кожи щек. Желая растворить в них свою боль и безысходность.
То ли потому как папу мне не удалось увидеть мертвым, я верил, думал и все последующее время, что он жив, лишь похищен инопланетянами, которые теперь перемещались на сигарообразных аппаратах. Длинные, изогнуто-подвижные эти корабли, казалось, были собраны из стеклянных цилиндрических блоков, схваченных между собой  широкими сине-голубыми поперечинами. Острые носы, которых изгибаясь относительно самих корпусов отвесно вниз, когда те зависали, покачивались вправо-влево так, что чудилось еще немного и они, отвалившись, шлепнутся на землю. В сиянии солнечных лучей и сами корпуса, и их покачивающиеся носы, пылали огненными всполохами, а в ночи, наоборот, мерцали насыщенно голубым светом, как и переливались перламутровым их стеклянные блоки.  
Эти суда, которым мы с Сашкой дали название змеи, появлялись внезапно и всегда бесшумно скользили в небе, спускаясь вниз к самим кронам деревьев, зависая в широких  долинах над горными реками, демонстрируя собственную быстроту, легкость при перемещении и внушительные размеры.   
Вместе с этими змеями, там внизу в долине, где лежал наш город, вновь появился шум, который создавали огромные машины напоминающие наши экскаваторы только в десятки раз их превышающие, а может даже и в сотни. Их мы сумели разглядеть через бинокль, который в своих пустых брождениях обронил папа, и подобрал брат. Первый раз мы с Сашкой их увидели взобравшись на самый высокий и так сказать ближайший к нам хребет, густо поросший дубами, грабом, буками и даже пихтой. Одним своим краем он, степенно набирая в высоте, где-то в удалении вклинивался в небосвод скалистыми серыми башенками, издалека напоминая удивительный русский терем. Впрочем, с долиной, что соседствовала с нашей лачугой, этот хребет граничил именно лесистой своей частью. Сашка тогда выбрал самый крайний из дубов, необъятный в обхвате и такой высокий, вытеснивший под собой даже малую поросль, чьи изогнутые, наподобие корней, мощные ветви захватили, пожалуй, часть склона, не просто вытягиваясь вверх, в стороны, но и подпирая саму землю, а может всего только за нее придерживаясь. В мае месяце, покрытые жесткой, темно-зеленой листвой, его ветви плотно обвивали какие-то плетущиеся растения, также взбирающиеся по стволу, создающие на них точно плотные покрывала.   
Брат залез на самую верхнюю ветку того дуба, балансируя на ней одной ногой, придерживаясь лишь левой рукой за ствол и слегка покачиваясь вниз-вверх. Он долго вглядывался в долину, где когда-то лежал наш город, а когда спустился ко мне, только тягостно качнул головой. В его карих глазах, чуть сбрызнутых сверху зелеными всплесками, стоял такой ужас, что я не решился его спрашивать... Сашка рассказал сам, позднее, очень коротко процедив, сквозь сомкнутые губы, что видел огромные машины которые перемалывали постройки, одновременно, вроде просеивая до состояния песка.
- Что, просеивая? - не понимая брата, спросил я... Однако он не ответил.
Машины инопланетян гудели в долине долго, может с месяц, а может и более того.
Мы это не знали, да и, перестав вести счет времени, за тем не следили. Точнее мы потеряли смену дней, недель и месяцев... Лишь отмечали для себя уход холода, наступление тепла, жары... Теперь мы все больше время уделяли тому, что стало простой необходимостью, а именно борьбой с голодом, так как принесенные запасы катастрофически быстро заканчивались.
Не умея толком ничего делать... Ничего не зная о том, как и, что сажать, выращивать, мы с трудом выживали. Находясь в основном на подножном корму, пробуя есть травы, коренья, насекомых, мы голодали... А голодая, думали только о еде, вставая утром, проживая день, ложась спать и даже во сне. Так как и сны нам с братом снились одинаковые, о том как мы сидим в нашей квартире за столом уставленном тарелками, блюдами с едой, а через широкое окно в кухню вливаются, наполняя его светом и теплом, солнечные лучи.
 
 
Глава вторая. Сашка
 
Брат считал меня неженкой, сначала величая “маменькиным сынком” потом “папенькиным недотрогой”. Будучи старше меня на пять лет, он всегда говорил со мной грубо, не редкостью поднимая на меня руку, осаживая злыми словами, надсмехаясь и тем, как полагал воспитывал во мне мужчину. Но когда папа, притащив нас в лачугу, пропал, Сашка изменился, не просто повзрослев как-то сразу, в один день, что ли... Но и поставив своей целью накормить, обезопасить меня...
Брат не только упорно искал нам пропитание, но и делал все, чтобы научиться выживать в сложившейся ситуации. Впрочем, не редкостью прячась от меня, Сашка горько плакал и поднимая вверх голову, словно там в небесах его могли услышать, сбивчиво шептал: “Папа, папа, что же ты наделал. Оставил нас. Бросил. Как же я теперь, как Максим. Ведь мы ничего, ничегошеньки не умеем. Ты говорил, учись хорошо... И, что? Что теперь? Ни один предмет, ни алгебра, ни химия, ни история сейчас, когда мы оказались тут вдвоем нам не помогают выжить. Вся эта учеба оказалась пустой и никчемной потерей времени, не больше того”. 
Когда я случайно заставал его за теми взываниями, всегда торопливо опускался на присядки и замирал, не желая подать виду, что наблюдаю за ним. Осознавая, что брат приняв на себя заботы о нашем выживании, не зная и не умея это делать, очень сильно переживал, видимо, будучи не уверенным в собственных силах и возможностях. 
Хотя Сашка старался... Зная не плохо биологию, он, все-таки, умел использовать те малые крохи знаний (как оказалось) для нашего выживания. Поэтому мы все время жевали цветки одуванчика, трилистника клевера. Ели молодые листья будры плющевидной, корни чесночника черешчатого, и варенные листья мокричника. А на остатках масла порой жарили зеленые, молодые листья подорожника, отваривали корни лопуха. И, конечно, в еду шло все, что двигалось и ползало, все, что плавало и, что удавалось поймать, найти Сашке. Были ли это яйца птиц, улитки, лягушки, земляные черви, которых мы в основном варили в кастрюле над костром, добавляя туда по горсти круп, а когда они закончились листья растений. Чай мы заваривали из хвои сосны или ели, для этого срывая молодые верхушки веточек. А ранки смазывали хвойной смолой - живицей. Может потому и не болели, столь долгий срок. 
А может, что и было верней, в попытке выжить, просто не успевали трать время на такую роскошь, как болеть.
С середины лета в горах стали спеть ягоды: земляника, малина, смородина, а потом ежевика, кизил. К осени стали попадаться грибы, Сашка знал и в них толк, потому к нашему столу добавились жаренные на костре или в сковородке (правда, без масла) подосиновик, масленок, моховик. Вкус был так себе, но как говорится: “На безрыбье и рак рыба”, потому мы были рады и этой еде. 
Брат, за время нашего жития в горах, схуднул сильнее чем я, одежда на нем не больно чистая и местами прохудившаяся до дыр (которые мы штопали, как могли) висела мешковато, точно то были не его спортивные штаны, футболка и олимпийка, а снятые с чужого плеча, во много раз его размеры превосходящие. Вещи и на мне также висели, и, кажется, смотрелись более потертыми. Может потому как я лазил на деревья чаще чем Сашка, и все время слонялся возле ягодных кустов, оставляя там кусочки тканей.
Когда с деревьев полетели первые шафранового оттенка листья, а в долине, где раньше лежал наш город все замерло, и сами сигарообразные инопланетные корабли стали летать реже, брат решил сходить на разведку в ближайший хутор, расположенный в сутках ходу от нашей лачуге. 
Он, почему-то был уверен, что папа в свой срок направился именно туда. 
Он, почему-то был уверен, что люди там еще живут. И так как сам хутор затерян в горах,  люди, выжившие в нем, смогут помочь и нам.
И он был убежден, что без помощи людей мы зиму не переживем.
Не переживем без отопления, еды, одежды...
Я помню, как долго брат пытался добиться от меня согласия на этот поход... И как я в свою очередь избегал того разговора.
Наша лачуга лепилась к склону горы, густо поросшему лесом, который в свою очередь плавно переходил в балку, где струилась небольшая речушка. Ее питали многочисленные родники, выбивающиеся особенно часто из смежной горы, наблюдаемо ниже по руслу реки словно пересекаясь с нашим хребтом. Эти места были изрыты вытянутыми балками, урочищами и горными массивами, не только с каменистыми уступами вершин, уже примеривших белые покрывала снегов, но и не менее скалистых каньонов с крутыми склонами, по дну которых текли извилистые, торопливые реки. Впрочем, в ближайшем наблюдении то, все-таки, были нагорья, где правили лесные дали и долины, окутанные зелеными мхами, кажется, заполонившие не только берега рек, скалистые выходы, стволы деревьев, но и саму почву. Лишь редкостью среди гор просматривались залысины, которые покинули деревья, оставив в обороне одни кустарники да травы. 
Чаще всего, я слонялся либо на нашем склоне, где стояла лачуга, либо на соседнем. Сашка, однако, ходил дальше, как по самой балке, так и переходил ближайшие хребты, словно все время пребывал в поисках выживших людей. Иногда он уходил на день, хотя неизменно возвращался к вечеру. Я знал, что сразу за нашей горной грядой и следующей за ней соседней, в узком урочище, есть дорога. Та самая по которой когда-то нас сюда привел папа. Именно по этой дороге Сашка и хотел отправиться в ближайший хутор на разведку, пугая меня самим уходом и возможным очередным исчезновением в никуда.
Видимо, потому как я боялся того разговора, стараясь от него скрыться долгое время... Я запомнил его до мельчайшей детали... Так помнят, что-то очень важное, что невозможно забыть... Ярчайший всплеск воссоздающий не только сам разговор, но и запах, краски произошедшего момента.
Потому в памяти не просто всплывает, а, прямо-таки, в четкости воспроизводится слегка объятая желтым цветом листва леса, и проникающие через ветви деревьев все еще золотые лучи солнца, подсвечивающие зелень травы так, что, кажется, и сами ее кончики на концах сияют побуревшими капельками. Пряный запах витает вокруг, очевидно, оставленный сорванной и смятой моими пальцами травы, и назойливо поет с ближайшей ветки какая-то птичка, выводя свое "цити-цити", в том растягивая последнюю букву. Брат стоит напротив меня, крепко удерживая за плечи. Его смуглая кожа словно переливается в сиянии света красноватым отблеском, вроде он ее перед разговором чем-то намазал, а скуластое лицо с квадратной челюстью, как и сам раздвоенный на кончике подбородок, покрытый вихрастой короткой щетиной, легонечко вздрагивает, особенно когда он перекатывает желваками. Пожалуй, и прямой нос Сашки с острым кончиком и тонкие губы чуть колеблются от волнения. Брат выше меня головы на три, он все еще широкоплеч, даже после пережитых невзгод, а руки его крепки и сильны, мне не вырваться, хотя я и пытаюсь, отворачиваю голову, закрываю глаза, едва сдерживаясь, чтобы не закричать, не заплакать.
- Максим, послушай меня братишка, - негромко говорит Сашка, и я слышу его сиплый, приглушенный голос... Охрипший не от болезни, а от волнения. - Надо, чтобы я сходил на хутор... Два-три дня не более того и я вернусь... Я уверен, что там есть люди... Да и, вообще, неизвестно, что случилось с людьми, может все живы, а мы сидим в этих горах, не зная о том.
- Живы? - голос мой в отличие от брата звучит высоко, слегка даже повизгивая, будто еще секунда и я сорвусь на крик. - Живы... - я открываю глаза и сразу упираюсь в Сашкины. Уголки глаз брата слегка приподняты, точно он удивлен чему-то, а карие с зелеными всплесками радужки созерцаемо для меня перекатывают выпуклые с золотыми боками капли слез. - Тогда почему так тихо кругом, даже звери не падают о себе знать? Почему мы ни разу никого здесь не увидели, хотя здесь много троп? Почему не летают наши самолеты, лишь их змеи? Почему...
- Я не могу тебе ответить, - перебивает меня Сашка, не давая возможности выговориться, словно боясь моих вопросов, боясь моей реакции. - Ты же знаешь, не могу ответить ни на один вопрос... Пока не схожу на хутор, пока не увижу людей...
- Тогда я тебе отвечу, - сердито рычу я и начинаю трясти головой, от испытываемой боли, мгновенно меня ошпарившей при воспоминании о маме и папе. - Потому как в хуторе, как и в нашем городе, нет ни припасов, ни людей! нет вообще ничего... - я сейчас сказал Сашке то о чем мы с ним молчали все это время, боясь признаться, пожалуй, даже самим себе. И в том оставляя возможность всему, что было до вторжения инопланетян пока существовать в наших мыслях и мечтаниях.
Брат вновь меня слегка встряхивает, кажется, и не поднимая, а только мотнув назад-вперед. Потому от того движения мои излияния мгновенно сворачиваются, как и перестает качаться голова, замирая в несколько наклоненном состоянии, словно я хотел уклониться от Сашки, да не успев, окаменел.
- Мы ничего толком не знаем, а потому не можем судить ни о чем, - очень тихо говорит брат, пожалуй, он даже шепчет. Я плохо его слышу, практически не воспринимаю дальнейшую речь, впрочем, отмечаю движение его губ, когда-то алых, сейчас бледно-розовых, иссеченных мельчайшими, синими прожилками, с легким фиолетовым налетом по самой кромке.
- Ты слышишь меня, Макс? - спрашивает Сашка и слух мой как резко отключился, также моментально подключается, потому я несильно киваю. - Нам нужны люди. Без людей мы не выживем. Скоро зима, а в лачуге нет печки, как ее делать я не знаю. Да и сама лачуга не приспособлена, чтобы в ней зимовать, - брат вновь шепчет, а я заворожено смотрю на его шевелящиеся губы, - мы не сделали запасов еды на зиму, нам не чем рубить дрова, нам не во что одеться... То, что у нас есть из одежды, это рванье, тряпье. Мы замерзнем при первом ударе холодов, умрем с голода... Мы погибнем без людей.
Брат прав!
Я понимаю, что он прав.
Но я не в силах отпустить его, остаться тут одному, даже на сутки... Не говоря уже о двух-трех днях.
- Ты будешь не один, я оставлю с тобой Рекса, - теперь голос Сашки набирает силу, он уверен, что я соглашусь. Уверен, что разум возьмет верховодство над чувствами и страхом. - И спички... У нас закончились спички. Ты же видел, в пачке десять спичек, я посчитал сегодня утром, - завершает свои уговоры брат, теперь окончательно сломив мои страхи... Так как спичек и впрямь не осталось, а разводить огонь при  помощи трения мы так и не научились. Это лишь в книгах, в фильмах крутые ребята с легкостью добывали огонь, при помощи стержня и трута, в жизни все оказалось сложнее. И не помогло нам в том терпение Сашки и его большое желание добыть огонь.
- Тогда давай я пойду с тобой, - используя последнюю попытку не отпустить брата предлагаю я и смотрю ему прямо в глаза, стараясь разобрать о чем он сейчас думает.
Сашка в ответ качает головой, принимая на свои черные, длинные, изогнутые ресницы и вроде в удивлении приподнявшиеся тонкие брови золотые лучики света, просочившиеся сквозь его патлатые, давно немытые и висящие слипшимися прядями темно-русые волосы. И также не согласно отзывается уже в слух, говоря уверенно и неодолимо, как может говорить человек мгновенно повзрослевший и с тем принявший на себя заботы о жизни:
- Это не разумно... Если на хуторе никого нет, если нет самого хутора, придется возвращаться и вылазка отнимет у тебя силы, ты порвешь и так разорванные кроссовки. Послушай меня, Макс, я пойду один, осмотрюсь там... Если нет людей, но остались дома, вернусь за тобой и мы попробуем там перезимовать. Все же там есть топоры, пилы, молотки... Там можно будет хоть как-то... Хоть что-то... - голос брата здесь неуверенно колышется, он резко дергает меня к себе, прижимает к груди, договаривая, - я вернусь. Это вопрос двух-трех дней, не больше.
Его губы теперь вонзаются в мою макушку и застывают там, я чувствую, как он тяжело дышит и роняет на мои волосы горячие капли слез. Глаза мои вновь закрыты, и из них также тяжело или только медленно сочатся вниз струи слез, только холодных... Или просто остывших.
Брат уходил рано утром, предварительно разбудив меня. Теперь память стала вновь избирательна, не оставив мне ничего кроме прощального фрагмента. И тогда я вижу замершую всего-навсего на пару секунд в проеме двери фигуру брата, чуть качнувшего мне головой.
- Закрой дверь, - говорит мне Сашка, - чтобы за мной следом не увязался Рекс. 
Пес стоит около меня, слышимо повизгивая и легонечко дергая меня вперед, вслед пропадающего в туманных испарения брата. Этот туман густо оплел своими склизкими испарениями горные гряды, повис долгими лоскутами на ветках деревьев и словно заполз в лачугу пенистым гребнем, оставив на полу капельки воды, когда Сашка резко закрыл дверь. И тем разграничил для меня понятие семьи и одиночества, понятие прошлого и настоящего. Дверные петли все еще стонали, когда я задвигал железную задвижку, а подле меня крутился, помахивая своим перистым хвостом и поскуливая Рекс. Я уперся лбом в деревянную поверхность двери, и очень тихо сетуя, чтобы никто не услышал, сказал:
- Сашка, не уходи... Останься, брат... Сашка, вернись!
 
 
Глава третья. Рекс
 
Я говорил эти слова и все последующие дни. Звал брат, всматривался в склоны гор, просил у неба. И хотя за это время мы привыкли с братом говорить вполголоса и никогда не кричать, устремляя взгляд вверх призывно выпрашивал у небесного свода Сашку обратно. 
С ухода брата прошло семь дней... Как только за Сашкой закрылась дверь, я стал вести счет времени, следил за сменой дня и ночи, отсчитывал минуты... торопил часы... Подгонял едва переваливающееся по голубому небу солнце и вроде застывшую в единой форме круглую луну. Брата я ждал, особенно волнуясь впервые два-три дня, в последующие дни выскакивал из лачуги ночами при каждом шорохе, стуке, хрусте веток. Днем же я взбирался на соседний склон, залезал на дуб, тот самый с которого в свое время Сашка наблюдал за инопланетными машинами перемалывающими остатки нашей цивилизации, и, цепляясь руками за верхнюю ветвь, оглядывал пространство горных хребтов. В надежде увидеть брата, папу или хоть кого-нибудь... Сашка, уходя в хутор, забрал с собой бинокль, потому я толком не мог ничего увидеть, кроме желтеющего пространства леса взбирающегося на горные склоны, захватывающего их вершины, подпирающего в долинах сами русла рек. Из глаз моих текли слезы, а иссохшие от ветра и утрат губы безостановочно шептали имя брата...    
Впрочем, кроме топчущегося возле корней дерева Рекса кругом никого не наблюдалось... Конечно, лес был полон насекомых, птиц, зверья, он был полон звуков, запахов, только чужеродных, опасных для меня. Тех которые могли принести гибель в любой момент.
Не мудрено, что теперь я смотрел на Рекса, как на единственное родное мне существо, связывающее с семьей и минувшими днями. Кажется, из нашей семьи лишь собака не сильно пострадала от переезда из города в эту лачугу. Рекс не только постоянно околачивался возле нас с братом, выпрашивая и поедая все, что не успели съесть мы, но и сам охотился, в том оправдывая себя как хаски. Посему я не раз видел, как он ловил мышей, ящериц, и даже ежей. А добыв пищу, пес прятался за ближайшим стволом дерева, и торопливо поедал пойманное, не то, чтобы не желая делиться, но и злобно рыча, бросаясь на нас, если мы с Сашкой пытались к нему приблизится. Таким образом, демонстрируя желания и возможность выжить вопреки всему, в том числе оспаривая мнение человека о собачьей преданности. И, очевидно, что отирался он около нас лишь по причине привычки и теплого лежака, который мы ему предоставляли на ночь.
После ухода Сашки, Рекс почасту пропадал... Уходя от меня не просто на час или около того, а словно подыскивая новое место жительства, мог не появляться и целый день. Впрочем, как счастье, неизменно возвращался к вечеру. И тем спасал меня от полночного ужаса в темной, сырой, холодной лачуге, где ночами скрипела не только тесовая крыша, но и сами стены, а за ними и вовсе, что-то стонало, выло и гудело. Каждый раз я встречал Рекса горячими слезами, целовал его в морду, обнимая, прижимался к широкой груди, в том находя хотя бы на чуть-чуть умиротворение, точно в объятиях папы или брата. Пес вспять моей радости становился более холодным, сдержанным на чувства, меньше ластился и все чаще рыкал на меня, особенно ночами, когда я от холода жался к нему, теперь и не замечая едкой кислой спертости которой отдавала его густая шерсть, может потому как сам теперь пах не лучше. Он практически не отзывался на мой зов, будучи занятым какими-то своими делами, и, кажется, стал забывать собственную кличку, порой не понятливо на меня поглядывая, ровно на что-то уже ставшее чуждым ему. 
Потому, когда прошло семь дней после ухода брата и я окончательно понял, что он не вернется... Пропав, как когда-то папа... А может умерев, как мама. Я решил отправиться на хутор, в понимании, что сам... Один... В горах... Не смогу... И не просто умру от голода, а сойду с ума от горя и страха, когда Рекс вот так внезапно не пожелает вернуться на ночь, найдя себе новую семью или новый дом.
Для того, чтобы не потерять своего питомца и уйти на хутор вместе, я с утра одел ему на шею ошейник, прицепил поводок. Пес уже давно не ходил на поводке. Он и до этого не больно любил всякое сдерживание его свободы, а когда мы с ним покинули лачугу, дверь которой я едва успел закрыть, резко дернул меня вправо. Да с такой силой, не больно считаясь с моей слабостью и последними днями голодания, когда кроме ежевики и орехов, толком не удалось ничего съесть. Отчего я чуть было не свалился на спину, поскользнувшись на мокрой траве, да въехав в землю пятерней, едва удержавшись на ней, громко и сердито крикнул, стараясь совладать с собственным питомцем и призвать его к повиновению:
- Рекс! Стоять! Стоять, черт ты лохматый! - теперь я, прямо-таки, ругнулся, чувствуя как тягостно дернулось и точно надорвалось у меня, что-то в районе поясницы, а пальцы, вошедшие в склизкую грязь, болезненно заныли от соударения с чем-то более твердым. Я торопливо дернул поводок на себя, стараясь прервать его какой-то одурелый бег вниз в направлении балки, осаживая на месте. Рекс срыву остановился, врубившись передними лапами в землю и поджимая задние, точно в попытке присесть. Его голова свершила круговое движение, очевидно, намереваясь избавиться, таким образом, от ошейника, а из открытой пасти с вывалившимся розовым языком послышался сразу свистящий хрип и рык, может он желал меня съесть и переварить, но пока не решался. Он теперь повернул голову и все еще тяжко дыша, иногда посвистывая, уставился на меня своими голубыми глазами, крупными и такими умными, словно вопрошая, чего мне надо от него.
Я медленно, дабы все же не свалиться, переместился на корточки, выудив руку из лужи, и лишь после, поднявшись на ноги, вновь дернул на себя поводок, подтягивая к себе Рекса. Он пусть и нехотя, но переступая сразу четырьмя лапами назад, придвинулся вплотную к моим ногам, продолжая вопросительно зыркать на меня снизу вверх.
- Мы пойдем в хутор, за Сашкой, - все-таки, ответил я на его немой вопрос, принявшись вытирать о штанину испачканные в грязи ладонь и пальцы. Оглядывая напоследок и сам полого идущий вниз к балке склон и расположенный в трех шагах низкий сруб, с такой же выровненной досчатой крышей. Сейчас смотрящий на меня и вовсе маленьким оконцем с почерневшим от грязи окошком, приткнувшийся одной своей стеной к пирамидальной красавице пихте, ветви которой располагаясь параллельно земле слегка колыхали хвоей. Легчайший ветерок, ощутимо наполненный волглой прохладой не просто покачивал деревья, он словно тянул за собой парные сгустки тумана и длинными струями нанизывал их на ветви, пухлыми клоками оставлял их на вершинах и сплетал с травами в удивительные дымчатые ленты. Серо-стальное небо, такое низкое, наполненное памороком роняло вниз, прямо на туманные испарения, мельчайшую морось, схожую с каплями слез, которые в последнее время не покидали моих глаз. И все кругом сейчас было таким же сумрачным, лес тихим, а река текущая внизу в балке еле-еле перекатывающей воды. И лишь желтая листва на деревьях, признак надвигающейся зимы, все пока перешептывалась сама с собой и тем давала понимания, что Земля... в понимании планеты ли, почвы ли продолжает свою медленную, а может и, наконец, спокойную жизнь.... Рождаясь, проживая, угасая... Неизменно так.
Я, глубоко вздохнув, ощутил эту влажность и жизнь леса, да неспешно развернувшись и дернув вслед себя поводок с Рексом, направился вдоль лачуги, обходя ее по кругу и с тем выходя на тропу, что начиналась от самой пихты и вела строго на бугор. Это тропа была протоптана нашими с Сашкой ногами, и лапами Рекса, который по ней бегал не раз. Потому пес, торопливо обежав меня, направился первым по ней. Слегка подтягивая на себя поводок, порой, его дергая, а иногда все же поддерживая меня на нем. 
Несильно качнув плечами, я точно вздернул на них рюкзак, куда еще загодя положил свитер, спортивные штаны Сашки, немного фундука, корни чесночника черешчатого, то, что удалось мне добыть и приготовить в последние дни. А кругом высокие деревья пирамидальной пихты с почти изумрудной хвоей, дуба, граба и гладкоствольные буки смыкали пространство неба, хороня меня в собственных покоях. Мощные стволы граба с гладкой, серой корой и густыми кронами которые нависали в небосводе на вроде шапок ушанок, свитых из тонких ветвей, все еще покачивали зеленой листвой. Вспять почти пожелтевшей, она смотрелась на дубах притом легонечко постукивающей по бурым желудям, издавая едва слышимое цоканье, точно это соударялись пустые бокалы. Извилистые стволы дубов удерживали размашистую крону, состоящую из таких же искривленных широких ветвей, почасту стряхивающих с себя вниз желуди. Лишенные ветвей, вплоть до основания кроны, стволы буков в обхвате не менее рослые, чем их собратья дубы, перебирающие такие же желто-зеленые листья, не менее жарко сбрасывали вниз коричневые, лощенные плоды. Буковые орешки, лежали под деревьями вперемешку с побуревшей листвой, где-то уже раскрывшись и  являя белое, и, как я знал сладкое на вкус ядро. Их собирал Сашка и поджаривая, кормил меня, утверждая, что если того не сделать, можно получить тошноту и боли в желудке. 
После ухода брата я даже не пытался повторить то, что готовил он, боясь к голоду приобрести еще и боли в животе... Но сейчас, я подобрал немного плодов и засунул их в карманы куртки, единственно целое, что на мне еще осталось. Впрочем, как и шерстяная шапка, все остальные вещи требовали смены, спортивные брюки имели столько дыр, сколько и штопок... Свитер, а под ним футболка, последние носки, одетые пятками вверх штопанью уже не подлежали. Хотя хуже всего обстояло дело с кроссовками, у которых оторвались подошвы. Потому их сначала Сашка, а после я уже сам веревками привязывал к самой к самой колодке и соответственно к ноге, укрепляя где-то почти возле колена. 
И то хорошо, что под деревьями практически не росла молодая поросль и кустарник, а лежавшие ветви, вросшие в почву почти до основания, упавшие стволы и, заключенные в объятия мхов, камни располагались повдоль тропы, тем не препятствуя ходу. Все пока объятые парными полосами стелющегося понизу белого тумана, который мы с Рексом разгоняли движением наших ног и лап, или ровно замешивали, что-то густое, наподобие киселя прижимающегося к поверхности тропы. Я шел вслед за псом, все время стараясь его сдержать, а потому почасту осаживая, дергая назад и тем вроде как разворачивал. И всякий раз, когда питомца вот так разворачивало, слышался недовольный хрип его придавленной шеи, а с висящего розового языка, точно его отжимали, стекала отдельными каплями густая белая слюна. Его черно-белый окрас, до того лоснящейся от ухода и хорошей кормежки шерсти, теперь едва побурел, а на холке и вовсе проступала легкая проседь, точно Рекс от пережитого постарел. Впрочем, она в отличие от моей кожи, хоть и подпахивала, поражала своей мягкостью и ровностью. Ведь для пса было не проблематично искупаться в реке и поддерживать себя в чистоте. Я же давно толком и не мылся... Сначала из-за холода. Когда же, наконец, потеплело так, чтобы можно было искупаться в горной речке, как-то очень быстро закончилось мыло. Изведенное на стирку вещей, волосы, кожу рук... А последнее время я даже не умывался, так как вода наполнившись студенностью леденила зубы, когда ее просто пили.
Подъем на вершину склона, который все также осаждали деревья всего только снизившие собственный рост, оказался достаточно долгим. Скорей всего, потому как я почасту останавливался, прижимая к груди ладонь, тем восстанавливал биение сердца, ставшего каким-то трепыхающимся, или поджимал бурливо-говорящий желудок, требующий еды. Рекс в такие моменты также застывал в ближайшем удалении, либо обнюхивая почву и чуть вскидывая ногу, обдавал неприметные для меня ветки струями мочи, либо едва покачивая своим перьевым хвостом и широко раскрывая пасть, тараща белые переливающиеся зубы, лениво зевал, словно надсмехаясь над моей слабостью, одиночеством и очевидной обреченностью.
Вершина склона пологим изгибом удерживала на себе точно выстроившиеся рядком буки, кое-где перемешанных с грабами, кажется, полностью выдавив вниз дубы и пихты, как с одной, так и с другой стороны косогора. Здесь на вершине тропа как-то разом закончилась, видно, все-таки, ее вытоптали нашими с братом ноги, а может она изогнулась и пошла по вершине, я это сразу не понял. А осознал лишь тогда, когда, отдышавшись на вершине, направился вниз по склону в узкое, и, словно берущее начало от продольно расположенного хребта, урочище.
 На этой стороне косогора деревья стали расти менее скученно, а их кроны смотрелись более жидкими, точно прореженными, хотя стволы все пока поражали собственными размерами. Здесь, кажется, и сама листва стала какой-то нечастой, более пожухлой, что ли, а потому туманные испарения окончательно свалившись с ветвей, растаяли в воздухе или крупными каплями воды свалились на землю, там входя в лежавший опад, и, проглядывающую через него остроносую растительность. А через прорехи, дыры в кроне посыпал мелкий, холодный дождь. Он пошел таким разрозненным строем, стараясь полностью меня вымочить или только вымучить. Подошвы кроссовок, державшиеся на добром слове, скользили на опаде так сильно, что я не редкостью сваливался назад, приседая, и тем словно поторапливал Рекса. Потому пес, поджимая хвост между ног, шагал быстрее, дергал поводок все сильней и сильней, дышал хрипло и рыкающе, вроде раздражался на мою неповоротливость. Впрочем, этим своим выдыхаемым возмущением, подгонял меня, отчего я спешно поднимался, и вновь начиная спуск ставил подошвы кроссовок на сторону, слегка внедряясь в почву и тем поднимая верхний опавший слой листвы и хвои. 
Пространство между деревьями тут занял ставший стеной кустарник, частью фундука, частью шиповника, поблескивающего словно отполированными красными ягодами и пугающими шипами. Пробираться через кустарник был сложнее, так как он цеплялся за рукава куртки и штанины, натягивая на них и без того ветхую материю. Однако порой кустарник помогал мне не упасть, так как в особо склизких или наклонных местах я хватался за ветви и ровно по веревке, придерживаясь за них правой рукой, спускался вниз. На этом склоне не редкостью под ногами плюхала вода, прячущаяся в небольших ямках, на  которые указывали навалом лежащие ветки, покореженные стволы, да небольшие и тут какие-то изрезанные, неровные камни, порой покрытые зелеными мхами, а порой поблескивающие серыми боками.  
Сейчас, когда я вот так медленно спускался вниз, стараясь не упасть, не потерять подошву кроссовка и о том все время переживая, перед моими глазами ярким лепестком проплывало далекое и туманное воспоминание. Сперва даже непонятое мной... Однако однозначно связанное с ленивым зеванием Рекса, пасмурностью дня, здесь в глубине леса и вовсе точно приглушившего всякую яркость осени. Сменив желтизну и зелень листвы, хвои на какое-то плывущее дымчатым всплеском пятно, в котором всего только проступало скуластое лицо брата с квадратной челюстью и раздвоенным на кончике подбородком. Сейчас, впрочем, без вихрастой короткой щетины, а вспять со сравнительно гладкой смуглой кожей, ровно Сашка только, что побрился или еще не приобрел того пушка. Кажется, и само лицо его наблюдалось более юным, где нежная кожа едва отдавала красноватым отблеском. Брат все также тягостно перекатывал желваки, потому и покачивался вверх-вниз острый кончик его носа. Наверно, он чем-то был взволнован или зол, еще секунда не более того и я увидел движение его тонких алых губ. И тотчас на смену относительной тишины леса, нарушаемой лишь одиночными, пронзительными трелями птиц, пришел его высокий для юноши и явно принадлежащий мальчику голос, надоедливо выводящий:
- Вот вечно вы так... Максимушка, Максимушка... Хочешь это - на... Хочешь то - получи... Собака? На тебе собаку. А как же я? Вы спросили, что я хочу себе на день рождение? Нет! Никогда! Получи, Сашка какую-нибудь дрянь...
Меня почему-то коробит эта несправедливость, лишает возможности возмутиться, а потом притупляет желание спорить, раздражаться. Может потому как запаху леса, наполненному кислой хвоей, свежестью дождя и горечи смешивающейся с землей листвы, приходит сладость чего-то печного. Ароматный запах корицы заполняет мои ноздри, сочится по мозгу, щиплет глаза и вызывает голодные спазмы в желудке.
Я останавливаюсь, слегка качнув головой, изгоняю столь приятное, сладкое воспоминание... Сладкое как оказалось позднее... Как оказалось сейчас. Сейчас, когда я остался один, не только из всей семьи, но может и всего человечества.
Так сказать, последний. 
А перед моим наблюдением живописуется то самое, видимое мною сверху, узкое урочище, поросшее не менее густо деревьями и тут не сменяемыми буками, дубами, грабами да вновь мощными, высокими богатырями, прикрывающими своими кронами небосвод и тем слегка заслоняющими меня от дождя. Он теперь не сыплет, а идет плотной такой полосой, словно двигающейся вслед моего хода. Капли падают на землю сплошной стеной, приземляясь на маленькие зеленые стебельки трав, прямо на их кончики и там качнувшись вниз-вверх, мигом исчезают в густых сплетениях. Они созерцаемо ударяются о лежащие бурые листья, переламывая их в местах падения, вскидывая вверх мельчайшие частички почвы, схожие с плотными катушками. Они стучат по листам на деревьях, отдельные из них сбивая вниз, нагоняя, добивая и вновь переламывая, отсекая от них незначительные кусочки. Капли барабанят по текущей в урочище реке, не больно широкой, русло которой выложено гладкими камнями, вспенивая в ней воду.
 Я немного медлю, потому как устал и хочу присесть, а то и прилечь. Но Рекс рывком дергает меня вперед, и я подвластный его желаниям торопливо ступаю вслед него. А может лишь вслед тянущего меня поводка. Пес пригибает вниз голову, обнюхивает ближайшую к нему землю, встряхивает телом, ровно в попытке вырваться, а потом все также резво и быстро перебирая ногами, шагает по камням, увитым зелеными мхами, вступает в саму реку, взбивая воду, как сливки или молоко. Я иду следом за Рексом, все время осаживая его, дергая назад, стараясь справиться с его рвением. И также поспешно, как и мой питомец, подаренный когда-то лично мне на день рождение, осматриваю саму речку стараясь выбрать приподнятые камни, чтобы не наступить в воду. Но, все-таки, оступаюсь и не раз, дабы успеть за собакой, ступаю прямо в воду. Кроссовки мои моментально хлюпают, становясь напрочь мокрыми, и тотчас начинают шлепать подошвы стоп ударяясь о их неровные, местами вздувшиеся платформы, ощутимо теперь и там вспенивая потоки воды.
Удивительно, но мне не хочется пить... Совсем... Может, я насыщаюсь той водой, что течет с неба, струится по моим щекам, наполняет одежду и просачивается мне волей-неволей в рот. Я вымок, не только снаружи, но и изнутри, потому иногда прерывисто вздрагиваю, точно меня бьет током. Я вымок, и это осознаю, но словно не чувствую. Или уставший, голодный на это просто не обращаю внимания.
Рекс значимо прибавляет шаг, рывками дергает меня вперед и я подвластный его силе, страху с ним расстаться, торопливо шагаю по воде, не разбираю пути и также резво направляюсь вверх на склон горы. Он внезапно останавливается, тяжело дышит, вываливая свой розовый язык из пасти, пуская из него потоки белой и вроде мыльной слюны, вводя меня в состоянии какого-то мгновенно замершего состояния или только обманывая, а потом стремительно срывается с места... И не просто бежит, а широко прыгая, прямо-таки, летит вперед. И я поневоле бегу вслед него. Делая это, впрочем, какими-то рывками, наклоняясь вперед, откидываясь назад, мотыляя головой и едва успевая переставлять ноги. Я с трудом разбираю саму дорогу, а вновь явившийся на склоне кустарник, кажется, одного шиповника болезненно хлещет меня по лицу, сдирает останки ткани с моих штанов, куртки, стискивает с меня шапку... И я, лишаясь ею того, пожалуй, даже не замечаю, поспевая за Рексом и боясь лишь одного, потерять еще и его... Последнего из моей семьи. Сейчас пусть и отдалившегося, но продолжающего своим присутствием напоминать мне о Сашке, папе, маме.
Еще миг...
И я неожиданно вижу лицо папы. Яркость картинки такова, что застилает и хлещущие о мое лицо ветки шиповника, и серо-стальное небо и идущий с него потоком холодный дождь. Еще секунда и папа выступает всей своей фигурой: крепкий, сильный, широкоплечий, как и Сашка, одетый в белую футболку и голубые джинсы. Его лицо с узким лбом да широкой линией челюсти и подбородка, длинным носом с большими ноздрями, всегда казалось мне таким геройским, отважным, точно папа был доблестным воином, который мог в любой момент прийти на помощь, заслонить семью от беды, неприятности, тревоги. Лично для меня воинственность в папе стала бледнеть после того как умерла мама. Не то, чтобы он потерял решительность действий, стал менее заботливым или сильным... Просто я понял, он на самом деле не доблестный воин... 
Всего только человек, который не в силах заслонить от такого тривиального в жизни, как болезнь, смерть самых близких ему людей.
 Крупные, раскосые, карие глаза папы, словно полуприкрытые верхними веками, после потери мамы почасту блестели. Скорей всего он хотел горевать, плакать, но того не позволял себе, всяк миг сдерживая слезы, и даже не давая им права закатиться в уголки глаз. Впрочем, сейчас глаза папы, выступившие перед моим наблюдением не блестели, а были полны жизни, той которая ушла из них, когда мы поселились в лачуге в горах. А красные, полные губы изгибались, символизируя радость, улыбку так, что я сразу понял воспоминание мое явно такое же светлое, как и светлая кожа лица папы.   
Видимо, оттого, что я так близко увидел, почувствовал радость, плывущую в дорогом мне человеке... Я сразу остановился...
Замер...
Застыл...
Окаменел... 
Но лишь на миг... Пытаясь понять, что со мной происходит. И тотчас хлесткая ветвь кустарника полоснула меня по глазам, которые я едва успел прикрыть веками. И густая тьма с зелеными полосами света сомкнула само видение, сокрыв фигуру и лицо папы. Отчего я, глубоко выдохнув, стараясь удержать воспоминания, громко закричал: “ Папа!”. А в следующий момент меня рывком дернули вперед, повалив с ног. И я, открыв глаза первое, что увидел устланную густым слоем листвы землю, в которую врезался мой подбородок, а сжавшиеся зубы, болезненно прикусили кончик языка.
Рекс еще мощней рванулся вперед, а вместе с его прыжком, также в направлении него, дернулась мой правая рука, удерживающая поводок. Мне показалось, он даже протащил за собой несколько метров мое тело, по грязи, словно по маслу. Теми же рывками выдергивая руку из сустава, болью отдающуюся в точно рвущихся мышцах, связках, а может и нервах. Я выпустил поводок как-то разом, даже не задумываясь о том, что пес убежит, действуя всего только рефлекторно, в простом желании избавить себя от боли.
Впрочем, также стремительно, стоило лишь мне застыть на месте, вскочил на колени, в попытке остановить собаку, приметив густоту растущего кустарника, и плотность крон деревьев, наполнивших все это лесное пространство серой дымчатостью. И в той тягучей сумрачности прицельно следя за мелькающей фигурой питомца, очень быстро убегающего куда-то вверх по склону горы.
- Рекс! Рекс! Вернись! - громко закричал я, боясь потерять сейчас еще и его, потому не мешкая вскочил с колен на ноги и побежал вслед него, расталкивая ветви кустарника, наклоняясь, обегая стволы деревьев, перескакивая через камни, скользя по опавшей листве подошвами кроссовок, чувствуя в них хлюпость грязи, и покалывание самих стоп.
Бежал я не долго, так как поскользнувшись, не удержался на ногах и ничком упал на землю, войдя в нее также плашмя лицом, утонув в листве, тонких перьевых нитях зеленой травы и уже низкого прилегшего сухостоя, перемешавшейся почвы и воды.
- Рекс, - едва шевельнув губами, шепнул я, вобрав в рот горькой грязи и тягостно вздрогнул всем телом, очевидно, в той горечи ощутив собственную потерю семьи, человечества и самой планеты.
Я медленно вскинул голову вверх и, не мешкая, поднявшись с земли переместился на колени, утер лицо рукавом куртки, смахивая с нее грязевые потоки, перво-наперво очищая наблюдение для глаз. Стараясь как можно скорей оглядеться, и, может еще приметить Рекса, успеть его позвать и не остаться здесь и сейчас, совершенно одному. 
Да только пса нигде не видно, а идущий каскадом дождь, своими мощными хлещущими потоками, теребя сами ветви, и вовсе скрывал видимость. Сейчас в лесу к дотоль слышащемуся шороху оставшейся листвы на ветвях деревьев присоединилось какое-то легкое гудение, вроде с небес воду выливали из огромного медного таза, постоянно его покачивая. Потому испугавшись того гудения затихли птицы, звери, еще не уснувшие насекомые. Я поднял вверх голову, подставил лицо под те каскады воды, устремив взгляд в сизые небеса, виднеющиеся через прорехи в кронах, и горько заплакал, мешая слезы и потоки дождя, понимая, что обречен вскоре умереть, покинутый всеми, одинокий, от голода свернувшего мой желудок в какую-то болезненную спираль, от страха и тоски.
Плакал я не долго, так как окончательно удостоверившись, что теперь меня не кому  приласкать, пожалеть или хотя бы недовольно рыкнуть, поднялся с колен на ноги и легонечко качнувшись, шагнул вперед. Даже не осознавая, зачем продолжаю идти, просто не в состоянии сидеть, и, имея всего одно желание находиться в движении, переставлять ноги, мотылять руками. Ощутимо хлюпнула под подошвами стоп грязь и мелко-мелко от усталости задрожали колени, вероятно, не в силах тянуть меня на себе, но я упорно продолжил свой подъем, не столько избирая путь, сколько не останавливаясь.
Стремительно текущие воды, те самые которые заслоняли небо, полностью напитали собой мои волосы так, что они теперь лежали на голове и плечах слепленными комками, ни разу стриженные за срок времени прошедший с вторжения инопланетян. Из полностью  вымокших куртки, штанов, рюкзака, висевшего за спиной камнем, сочилась вниз вода, а может это всего только она текла на меня с ветвей деревьев и кустарников. 
Вскоре деревья значительно снизили собственный рост и с тем уменьшили кучность крон, точно проредив ветви и листву на них. Став наблюдаться дубами, да и то молодыми, с покалеченными, изогнутыми стволами, отдельные из которых тулились к диким яблоням, грушам и ольхе, которые в свой черед робко встряхивали желто-бурыми сережками, кажется, полностью смахнув с себя листву. Под деревьями груши и яблони, я увидел мелкие, зеленоватые плоды и сразу остановившись, упал на колени, да торопливо принялся подхватывать их с земли да засовывать в рот, ровно и не ощущая того горько-вяжущего вкуса. Впрочем, есть плоды я не смог лишь дожевав, сглотнул первую порцию, почувствовав, как резкой болью отозвался желудок, а во рту к горечи добавилось стягивающее язык и нёбо ощущение. Я было вспомнил про буковые орешки, потому засунул руку в карман, выуживая их из него. Но когда раскрыл ладонь, они оказались какими-то липкими, сморщенными и словно пурпурными, как листва груши, покрывающая почву и все еще теребящаяся на самих деревьях. А может это всего только от усталости у меня перед глазами порой проплывали красные пятна. Потому я не стал есть орешки, вновь засунув их в карман... Уж, и не знаю зачем.
Да снова с трудом поднявшись на ноги, слегка покачиваясь, продолжил свой подъем на косогор.
Я, все-таки, добрался до вершины склона, лишь частью поросшего низкими деревьями, и, сдержав шаг на его гребне, передохнул, стараясь сквозь ряды деревьев рассмотреть саму дорогу, или Рекса. И если первое увидел изгибающейся дугой, берущей свое начало с соседнего поперечного склона, то пса не разглядел. Здесь дождь шел не просто каскадом, а нескончаемым сомкнутым потоком, едва предоставляя возможность, что-либо распознать, кроме льющейся с небосвода воды.  
- Рекс! Рекс! - даже позвал я питомца, теперь уже переставая чего-либо бояться, забывая о том, что советовал Сашка, громко не кричать. Кажется, став равнодушным ко всему. Да только крик мой сразу угас, словно его полет сбил, прижав к земле хлещущий с небесного купола дождь. А от напряжения перед глазами пространство слегка качнувшись, прикрылось сверху красными пятнами.  
Может потому как перед глазами закружили красные пятна, а я стал плохо соображать, ноги мои сами собой ступили вперед. И я принялся спускаться со склона, пожалуй, растеряв  все мысли и какие-либо желания. На этой стороне косогора, имеющего довольно сильный уклон, продолжали расти ольха, яблоня, груша, только они по мере спуска набирали в росте, вскоре опять сомкнув небо и своими не плотными кронами загородив меня от дождя. Впрочем, капли продолжали шелестеть в ветвях, перешептываясь или сбивая вниз желтую листву яблонь, пурпурную груш и желто-бурые сережки ольхи. Дымчатый полумрак внутри леса сменился на густой с пепельным оттенком туман, точно вновь поднявшийся от земли, или только сдвинутый сюда от текущего, где-то справа, ручейка, слышимо перекатывающего по каменистому руслу водицу. 
Сейчас все чаще и чаще перед глазами плыл образ папы, улыбающегося, довольного... На его лице светлый, белый цвет кожи, проступал столь явственно, жизненно, передавая отдельные морщинки, ямки и даже впадинки на нем. Было заметно, как внезапно кожа лица папы, зардевшись, пустила по собственной поверхности легкое волнение, которое не только качнуло ямки на узком лбу, перебрало на себе гусиные лапки в уголках крупных, слегка раскосых глаз, испрямило впадинки возле красных, полных губ, но и нырнуло под небольшую щетину на подбородке, там окрасившись в бурые тона. И тогда его карие радужки глаз вспыхнули каскадами света, пожалуй, излив эту радость вокруг себя. А мне неожиданно стал слышаться немного подхриповатый, и, тут лишь от волнения, голос папы, сказавший:
- Ты же хотел собаку, сыночек? Вот, как и заказывал, мы с мамой купили тебе хаски. Теперь осталось только выбрать кличку. Называй, как хочешь.
- Рекс, - тихо шепчут мои губы, точно соединяя прошлое и настоящее, такое светлое и пепельно-дымчатое.
- Рекс, - отзывается голос папы, и я слышу его глуховатый смех, точно поскрипывающий чем-то. - Но это не самая лучшая кличка для хаски.
Видение с папой также моментально исчезает, и, я окончательно прихожу к выводу, что вижу его не перед глазами, а ровно внутри головы. Потому, несмотря на его такую яркость и теплоту, весеннесть прихода, продолжаю спускаться вниз с косогора, раздвигая ветви  кустарника, переступая через стволы ольхи, уже частью вросшей в землю. И все время пытаюсь не соскользнуть и не упасть на столь склизкой поверхности земли, словно прижавшей к себе листву, растения и оголившей коричневую почву, по которой текут тончайшие ручейки. 
Все-таки, я не удерживаюсь на ногах на очередном повороте, так как спускаясь в основном зигзагообразно, ставлю ноги немного наискось. Я резко падаю на спину и теперь продолжаю спуск лежа, чувствуя, как мое тело набирает скорость, а перед глазами мелькают ветви кустарников, порой хлестко лупцующие меня по коже лица. Стараясь снизить быстроту спуска, руками хватаюсь за все, что можно, вклиниваюсь в почву пятками, яростно ударяюсь обо что-то твердое затылком, слыша этот толчок внутри головы подобием дребезжащего звона, внезапно вновь, как счастье, вижу широкую улыбку папы, чувствую его родительский дух, а потом воспринимаю и сам его голос:
- Ну, хочешь назвать его Рексом. Пусть так и будет!
И это “будет” звучит утверждением, с силой и мощью присущей доблестному воину, которым для меня всегда, до смерти мамы, являлся папа.
   Я открываю глаза, потому как меня кто-то теребит, оглаживает лицо, чем-то теплым,  мягким и узнаю угловатую голову Рекса, его не широкую морду, чуть вздрагивающие от хлещущего дождя треугольные, крепко стоячие уши со слегка закругленными кончиками. Я вижу его миндалевидные, голубые глаза и розовый изгибающийся во все стороны язык, которым он смахивает не только капли воды, но и струящиеся по моим щекам слезы, чувствую горьковатый запах, идущий из его пасти. А я так рад ему, что вдыхаю этот смрадный дух, глубоко дыша. Я так рад ему, что не в силах озвучить испытываемое, только вяло шевеля губами, тихо шепчу:
- Рекс, Рексочка, родной мой, не уходи. Не покидай меня, одного...
Одного...
Может даже последнего человека Земли...
Рексу, впрочем, быстро надоедает меня облизывать и он отклоняясь, отступает вправо. А я, боясь, что он снова убежит, торопливо поднимаясь с земли, усаживаюсь на ней, протягивая руки к своему питомцу. Пес не уходит, дает возможность мне себя обнять, прижавшись к груди, слив на вымокшую его шерсть потоки горячих слез. Я целую Рекса в шерсть и мне, кажется, губы мои также горячи, как и слезы, лишь холодны ладони и стопы ног. 
Я глажу пса по холке, тереблю треугольные уши, смахиваю отдельные капли прилетевшей сверху воды с морды, нежно провожу подушечками пальцев по его миндалевидным глазам, а потом медленно спускаю руку к ошейнику и отстегиваю поводок. 
Понимая, что не нужно, да и нет смысла держать Рекса на привязи.
Понимая, что он сам должен решить идти ему со мной или нет... Погибнуть, как гибну я или выжить...
А я хочу, чтобы он выжил, потому отцепив поводок, бросаю его на землю. 
И тотчас оглядываю место, где сижу, ощущая сильную тяжесть на спине от напрочь мокрого рюкзака и такую же боль в голове, видимо, оставшейся памятью от удара. Оказывается, я уже спустился со склона, очевидно, потому и прекратился мой съезд, замерев в нешироком углублении, метрах в десяти от дороги. Шагах в трех от меня, струится узкий родник, по проложенному в земле каменистому руслу, впитывая в себя потоки стекающие с косогора и явственно, где-то справа становясь шире, а потому там начиная ворчать более громко. 
Я полностью мокрый. Мне холодно, а подошвы на кроссовках отсутствуют, остались там только колодки, все еще притянутые к ногам, покрытые слоем грязи. Я торопливо оглядываюсь, ища подошвы обуви, ощупываю ноги, такие холодные, с ощутимым настом на носках, понимая, что лишился части кроссовок уже давно, даже того не заметив. Но мне все равно. Ощущаю лишь усталость, опустошенность и полное безразличие к тому, что на мне и как я дальше пойду. Я даже не чувствую голода, он всего-навсего отзывается покалыванием внутри желудка. Решаю, все-таки, сбросить с себя лишний балласт, в виде рюкзака, потому неторопливо выуживаю из лямок руки, оставляя его позади и медленно поднимаюсь с земли. На удивление холодно только ладоням и стопам, а в целом мне жарко. Потому, когда начинаю идти, единственно чего пока боясь потерять из наблюдения Рекса, расстегиваю замок на куртке. Он такой скрипучий, не желает раскрываться, идет вниз с трудом, почасту ерзает на одном месте, а потом и вовсе замирает на середине. Я вновь останавливаюсь, тяну вниз застежку, затем дергаю ее вверх и внезапно выдираю из самого замка, тупо гляжу на ее овальные формы, да бросаю вниз на землю. Уже оставляя попытки расстегнуть куртку, потому снова схожу с места. 
Рекс к тому времени уже перебрался через ручей и с той же быстротой взобрался на дорогу, я же немного медлю. С трудом воспринимаю происходящее, в каком-то тумане, точно поднимающемся от земли, воды или только плывущем в моей голове. Вероятно, поэтому, стараясь выбрать безопасный переход через ручей, промахиваюсь, и ступаю не на выглядывающий из него гладкой поверхностью камень, а прямо в воду. И опять к удивлению не чувствую холода воды, лишь ощущаю каменистое, неровное дно ручья. Бреду теперь прямо по воде, не разбирая, куда наступаю, и вновь поскальзываюсь на зеркальности камней, да резко падаю на правый бок. Вода окатывает меня всего, заливается в приоткрытый рот, и, похоже, ударяется в правый глаз. Я даже вижу ее мельчайшие пузырьки, которые наблюдаемо бурлят, сталкиваются и мгновенно разбегаются в разные стороны. Они сейчас напоминают мне футбольные мячи, брошенные тренером на зеленое, ровно подстриженное футбольное поле, от соударения частью замершие, а частью раскатившиеся, в ожидании ребят, членов моей команды. Мне, кажется, в бурлении воды слышится их веселый, полный жизни смех, а в самих пузырьках отражаются футбольные бутсы, которые обуты на них. Почему-то все коричневые... Они покрываются незначительной рябью, секундой спустя полностью исчезая или только уносясь вместе с течением вниз по ручью. И тогда я понимаю, что видел не футбольную обувь, а всего лишь отражение собственных радужек в воде, карих... коричневых, а может уже и побуревших, как опавшая на землю листва.
От ощутимого возвращения в нынешний момент я резко поднимаюсь и усаживаюсь прямо в воду. Мне не то, чтобы не холодно... Мне жарко... А от резкой боли в правом виске и легкого раскачивания головы, чувствуется кислый привкус во рту. Теперь я вспоминаю про Рекса, и торопливо вскидываю голову вверх, стараясь разглядеть его на дороге. И не вижу... Я резко вскакиваю на ноги и с той же поспешностью бросаюсь вперед, в ужасе, что забывшись воспоминанием прошлого, мог потерять единственное дорогое и живое мне сейчас. Я даже не бегу, а словно прыгаю... Делаю рывок вперед, выскакиваю из ручья и как-то сразу оказываюсь на земле. Подошвы моих ног утопают в размякшей от дождя почве, но я срыву выдираю их из нее, падаю на карачки и ползу наверх, стараясь выбраться... туда... наверх. Натыкаюсь на какой-то куст, дергаюсь в бок, потом вновь вверх, и наконец, преодолевая небольшой подъем, оказываясь на дороге. Да тотчас поднимаюсь на ноги, упираясь подошвами стоп в ее полотно, явно покрытое крупным гравием в середине заросшее невысокой травой, и покачиваясь из стороны в сторону, оглядываюсь. 
Влево...
Вправо...
И вижу медленно убегающего по дороге, обнюхивающего ее поверхность любимого питомца.
- Ты помнишь, - внезапно слышу я голос папы, и прямо-таки вздрагиваю, таким он слышится явственным, - как сказал Антуан Экзюпери... Мы в ответе за тех кого приручили, - добавляет он. А я вновь озираюсь в поисках его, с тем осознавая, что это только игры моей памяти, не более того.
Впрочем, я на всякий случай напрягаю слух, затаив дыхание. И слышу, как рядом шелестят листвой деревья, покачивая ветвями, звенит ручей, тарабаня каплями о камни, и почему-то шуршит летящий с небесного купола дождь, наполняющий, и без того меня вымокшего, водой.
- Папа, - очень тихо зову я родителя. - Рекс! - теперь я довершаю свой зов криком и вижу, как пес мгновенно останавливается, поворачивает в мою сторону голову и едва помахивает хвостом, так точно видит уже надоевшую ему муху... вряд ли, что-то близкое.  
Я сразу схожу с места и торопливо направляюсь в его сторону. Я боюсь его потерять, боюсь от него отстать, потому спешу, ставлю ноги, как придется, даже не ощущая болезненности в подошвах стоп, куда втыкаются камни, не всегда мелкие, порой крупные.
Мне нестерпимо жарко...
Душно...
Пожалуй, по коже лица течет даже не вода, а пот. Он собирается у меня на кончике носа большущей каплей, и во время моего хода качается вперед-назад, не желая спрыгивать вниз. На верхней губе тоже все время собирается вода, но там проще я всего только слизываю ее языком. 
А кругом дороги шелестит пожелтевшей листвой лес. Деревья подбираются вплотную к рукотворной грунтовке. Они выбираются из оврага проложенного справа и спускаются с бугра подпирающего его слева, пытаясь забрать некогда отобранное у них человеком. Дорога вроде как петляет. Тянется неровно, а потом и вовсе резко берет вправо, ее так разворачивает подпирающий косогор наблюдаемо разрезающий неширокую долину, по которой бежит узкая с пенистыми завихрениями река, видимо, сбегающая с ближайшего склона. Сама грунтовка ощутимо идет вниз, спускается с более высокого места к хутору, пересекая лесной массив и мост через речку, по руслу которой едва теребится водный поток.
Дождь идет все сильней и сильней. Это уже ливень, он застилает мне глаза, а капли холодной воды соприкасаясь с моим жарким дыханием создают парящий перед глазами туман. Или этот туман создает сам дождь, серо-стальной полосой, сливающий с пепельно-почерневшего неба вниз воду. Мне так жарко, горит спина, грудь, голова, а во рту кислая горечь сменяется на кровавый привкус, потому начинают болеть зубы, нёбо и язык. Он и вовсе точно отек во рту, едва шевелится, потому я не могу позвать все время удаляющегося от меня Рекса. От усталости, жара и боли меня все время качает, а ноги одеревенели, не только в районе подошв, стоп, но и лодыжек. 
На таких деревянных колдобинах я не могу идти, потому останавливаюсь, снова слизываю с верхней губы набравшуюся там от дождя воду, теперь не столько отправляя ее в рот, сколько просто смахивая вниз. А потом медленно опускаясь вниз, усаживаюсь прямо на полотно дороги, на которой запечатлелась извилистая строчка следов с широко растопыренными пальцами какого-то животного. Я не могу понять кто же тут прошел, оставив о себе память. Лишь мигом погодя, когда вновь в моем мозгу возникает воспоминание, словно напоследок понимаю, что это пробежал мой любимый Рекс.
- Мы выбирали эту кличку вместе с Максимкой, - отзывается нежный, лирический голос в моем мозгу. И в нем я моментально узнаю голос мамы. Она, кажется, не говорит, а поет... Какую-то добрую, колыбельную песню... Ее голос ласкает, убаюкивает, придает силы. Еще мгновение и я вижу всю маму... Ее фигуру, немного полноватую, наполненную жизнью, теплом. У мамы смуглая, как и у Сашки кожа, русые чуть вьющиеся волосы, и круглое лицо. С тем же мягким овалом и чертами, высокого лба, выраженными скулами, небольшим с еле заметной горбинкой носом, и алыми, мягкими губами. У нее тонкие слегка изогнутые русые брови и такого же цвета густые ресницы, опушающие крупные с приподнятыми кончиками зеленые глаза мамы. 
Она такая красивая... 
Самая красивая для меня, самая любимая... Даже после смерти ее образ остается таким живым. И я вижу смеющуюся, улыбающуюся и точно не подверженную смерти мамочку. Сейчас, в данный момент времени, полностью подавившей когда-то запечатлевшийся облик исхудавшей, с пожелтевшим лицом женщины, зеленые глаза которой затянулись белой дымкой болезни, а посеревшие, потрескавшиеся от мучений губы, чуть шевелись взывая к тому кто давно умер.  
Мама слегка склоняется надо мной, целует в глаза, кончик носа, теребит мои волосы, гладит кожу щек. От ее рук так приятно пахнет. Сладкой корицей и выпечкой, спокойствием и уверенностью которую она даровала нам с Сашкой и создавала в папе, делая его в моих глазах доблестным воином, могшим в любой момент прийти на помощь, заслонить семью от беды, неприятности, тревоги. 
Мягкие алые губы... Еще миг и сменяются на розоватый язык Рекса. Под его мановением я открываю глаза. Вижу не широкую морду пса нависающую надо мной, его миндалевидные, голубые глаза полные смысла и жизни, да яркий свет озаривший его шкуру и придавший самому черно-белому окрасу перламутровые тона, словно Рекс теперь весь поседел, постарев от пережитого или только старости. 
Мне только, кажется, или я и впрямь оглох, так как не слышу никаких звуков, а во рту колеблется, что-то липкое и вязкое. Я, едва наклоняя голову, и, выплевываю изо рта клейкий поток, еле-еле подталкивая его вялым языком, наблюдая правым глазом плюхнувшийся на полотно дороги красный сгусток и стекающую по щеке кровавую струйку. Рекс теперь перестает меня облизывать, словно брезгует... И резко отходит влево, ложится на дорогу, прижимается ко мне, ровно ищет заступничества.
И тотчас прорезается мой слух. Я слышу, как испуганно скулит мой питомец, впрочем,  очень тихо, так как его заглушает свистящий гул. А надо мной, прикрывая само пепельно-черное небо Земли, зависает огромный инопланетный корабль. Я наблюдаю его левым глазом, где корпус аппарата, это круглая платформа. На металлической обшивке которой перемещается мелкая голубоватая рябь, напоминающая волнение на водной глади в виде не только окружностей, но и множества мельчайших точек, тонких линий, очевидно, выпускаемых из более насыщенного по цвету ярко-синего объемно выпирающего пятнышка, расположившегося в самом центре корабля.
Рекс теперь начинает не просто скулить, он сковчит, наклоняет голову, толкает меня под левую руку, а после и вовсе пропихивая угловатую морду, сует свой черный с розовыми прожилками нос под мой бок, стараясь схорониться. Я с трудом приподнимаю левую руку, предоставляя ему эту возможность. Мне уже безразлична собственная жизнь, так как она колеблется внутри едва ощутимым биением сердца, подкатывает жаром к голове и кровью ко рту. 
Пока я еще мыслю, хочу лишь одного...
Защитить от этих инопланетян, пришельцев то единственное, что осталось в моей жизни, осталось от моей семьи...
Рекса...
Я кладу руку сверху на своего пса, прижимаю ее к нему. Я его загораживаю от пришельцев...
А более насыщенное по цвету ярко-синее объемно выпирающее пятнышко, расположенное по центру корпуса корабля инопланетян, внезапно совершает вращательное круговое движение, будто раскручивая пробку с бутылки, и выпускает вниз плотный столб света, слегка голубоватого. Свет созерцаемо втыкается в мою куртку в районе груди... Или мне это только кажется... И чтобы в том разобраться, я вновь преодолевая слабость, разворачиваю голову так, что теперь смотрю в центр судна и вижу там черный бездонный проем или дыру, желающую поглотить.
- Только не Рекса, только, - едва шепчу я и тут же захлебываюсь бьющей во рту фонтаном кровью, закрываю рот и затихаю. Наблюдая за воткнувшимся в мою грудь светом, как оказывается, состоящим из тончайших паутинок, тут уже серебристых, по которым сверху вниз перемещаются крохотные капельки, схожие с водой. Капли воды входят в ткань моей куртки, наполняют ее теплом, или жаром.
А в следующий момент я осознаю как меня внезапно, что-то дергает вверх. И мое тело приподнимается над поверхностью дороги да мягко взмывает ввысь, а я в последней попытке стараюсь схватить Рекса за ошейник. Но не подвластные мне, опухшие от боли и влаги пальцы только скользят по его мягкой шерсти. Левая рука так и повисает вниз, и, кажется, ноги мои согнувшись в коленях, немного покачиваются. Еще секунда и черный бездонный проем инопланетного корабля созерцаемо приближается. Я же разворачиваю голову влево желая увидеть Рекса, хотя бы напоследок... А вижу лишь удаляющуюся фигуру пса, отмечаю серпообразно загнутый на спину его перьевой хвост и чувствую собственную потерянность и полное отсутствие защиты... Я чувствую обреченность, которая колеблется пронзительной болью в голове, колышется во рту кровавыми сгустками да вытекает на щеку из уголка тонкой струйкой. И слышу высокий голос Сашки, точно завершившего всякие споры единой фразой, после которой и папа согласился с выбором клички:
- Рекс! Нормальная кличка для собаки! Хватит спорить пап, пора уже на футбол...
 
 
Глава четвертая. Инопланетянин.
 
Я открыл глаза и первое, что увидел серую поверхность какой-то лежанки, словно сотканную из тонких продольно натянутых нитей, удерживающих на себе мельчайшие капельки, скинутые сюда шедшим дождем. Впрочем, не только нити, но и капельки на нем казались живыми, потому легонечко вздрагивали, а может дышали слегка приподнимаясь вверх, опускаясь вниз или всего только втягивая свои малюсенькие бока, притом теряя положенную им округлость.
Ощущение тепла, покоя и сытости наполняло мое тело, а язык, руки, ноги ощущались мягкими, подвластными мне. Ушла боль из головы и очевидный жар, вызванный повышенной температурой. Словом я был здоров и явно благополучен. И если бы не удивительная поверхность кровати (на которой я лежал на правом боку), мог с уверенностью сказать, что я проснулся у себя дома, а все до этого мною пережитое являлось лишь сном не более того. 
Я едва сместил взгляд с лежанки вперед, стараясь осмотреться... Да только в царящей кругом серости, точно спускающейся ночи, было сложно что-либо разобрать. Потому медленно повернувшись на спину, перво-наперво обозреваю потолок, также удаленно-серый и находящуюся слева и тут с плавным изгибом стену. Определив, что моя кровать или то на чем я покоился, является ее частью, в данном месте формируя широкий такой выступ. Я поднимаю руку и первым делом глажу поверхность стены подушечками пальцев, а после прислоняю к ней ладонь. Стена на ощупь кажется металлической и пышет теплом. Гладкая, без единой выемки или приподнятости, она несильно вибрирует под моей ладонью.
Лежу я не долго, поглаживая стену и окончательно приходя к мысли, что ее поверхность  однозначно металлическая, да в желании понять, где же, все-таки, нахожусь медленно поднявшись, усаживаюсь. И тотчас яркое желтоватое, чем-то схожее с солнечным, сияние вырвавшись, одновременно, из потолка, стен и даже пола, не просто освещает помещение, но и слепит меня. Потому я сразу смыкаю глаза и даже прикрываю их ладонью, давая им возможность обвыкнуться. 
Теплота, наполняющая выступ-лежанку на котором я теперь сидел, ощутимо парила возле меня, создавая в этом помещении комфортные условия, вроде легкого летнего жара. Не дурнящего такого, а только наполненного солнечным светом. Это я понял, когда глубоко его втянул в себя, а перед сомкнутыми глазами проплыла картинка летнего дня - яркого, солнечного и почему-то пахнущего яблочным ароматом.
То ли от этой моментально возникшей картинки былого, то ли от запаха яблок болезненная тоска потерянного наполнила мои глаза слезами. И чтобы справиться с ними, уже было просочившимися через уголки, я срыву открываю глаза, сдернув пальцами первые из них вниз, смахнув их на поверхность лежанки-выступа. Теперь уже в состоянии осмотреть само помещение в котором оказался.
На вид это довольно большая комната, со слегка закругленными стенами и потолком, по форме, видимо, близкая к какой-нибудь сфере, если бы не прямой пол. Впрочем, я не могу назвать саму форму помещения полусферической, так как закругленность стен смотрится слегка вытянутой, точно это усекли все же овал, а не круг. Потому если по правую и левую от меня стороны стены были сравнительно близки, то противоположная, значительно удалена. На поверхности серебристых и очень гладких стен поместились, немного выступая, арочные ниши, исходящие верхним краем из центра потолка, по которым  струятся насыщенно голубые огни. Они перемещаются точно капли воды, хотя вместе с тем каждая в отдельности из них хорошо просматривается мельчайшей голубо-прозрачной крупинкой. Выступ или, все-таки, лежанка на которой я сижу, проходит лишь по ближайшей ко мне стене, и тут выгибаясь согласно общей ее форме, подпирает своими краями арочную нишу с одной и другой стороны. 
Помещение пустое. Здесь не наблюдается ни людей, ни инопланетян, ни мебели, то есть стола, стульев, шкафов. Не имеется в комнате никаких телевизоров, мониторов, процессоров. Только в самом его центре на зеркальном полу, словно отражающем в себе потолок и стены, стоит небольшой кожаный диван на восьми ножках с приподнятым и тут слегка закругленным изголовьем, украшенный по каркасу резной деревянной полосой, но без привычных мне подлокотников. 
Здесь тихо... Точно я попал в какой-то загробный мир, где угасли все звуки, оставив о себе памятью всего-навсего едва ощутимую вибрацию, а может даже чье-то раскатистое дыхание. 
Я какое-то время неотрывно смотрю на резную полосу украшающую диван, где на отдельных тончайших листочках в перьевых пучочках покоятся небольшие горошины, порой вспыхивающие то голубым, то белым светом, а после перевожу взгляд на себя. Сейчас на мне нет ни куртки, ни штанов, ни даже свитера... И если говорить точнее, на мне, вообще, не имеется привычной одежды. Вместо этого мое туловище, ноги, включая стопы обтягивает тонкий, шелковистый, серый комбинезон, так плотно облегающий саму кожу, словно слившийся с ней или только ее заменивший. И если бы не светлые мои руки, начиная от плечевых суставов свободные от комбинезона, подумалось бы, что это просто на мне поменяли цвет кожи с белого на серый. Я поднимаю руки, ощупываю собственные волосы, явственно короткие, подстриженные подбокс, сухие, и, пожалуй, что чистые.
Сейчас, когда я вот так сел и принялся озираться, меня совсем чуть-чуть покачивает, вероятно, от слабости. Поэтому когда я решаю подняться на ноги, предусмотрительно упираюсь ладонями в серую поверхность лежака, слегка потревожив тонкие продольно натянутые нити так, что они колыхаются, сильней подталкивая вперед по собственной длине мельчайшие капельки. Я медленно разворачиваюсь, и, спустив ноги с выступа, прижимаю подошвы стоп к гладкому полу, слышимо заскрипевшему под ними, словно от чистоты. Все также неторопливо поднявшись с лежанки и выпрямившись, я легонечко покачиваюсь, только сейчас ощутив слабость в коленях и легкую дрожь в лодыжках точно передавшуюся мне от вибрации зеркального пола. И тотчас на арочных нишах, поместившихся в гладких стенах помещения по которым струились ярко голубые огни, движение света замирает, сменившись на белое сияние. Сменяется, два раза мигает, а после вновь продолжает бег голубых огней, а меня от этого блямканья света внезапно раскачивает сильней и сама наблюдаемая моим взглядом комната вроде, как колыхается.
- Я бы на твоем месте не вставал, - уже в следующую секунду прокатился по помещению низкий с легким налеганием на букву “Р” голос. И я от неожиданности тягостно вздрогнув, не устояв на ногах, повалился на лежанку, а может, все-таки, кровать, с испугом обозрев как мне до того казалось пустую комнату.
Еще, кажется, мгновение не более того... и легкое волнение, примеченное мною лишь сейчас, на противоположной стене замерло и впустило или только явило его...
Пришельца...
Инопланетянина...
Высокий, худой с узкими плечами, выпуклой спиной и длинной, тонкой шеей, слегка наклоненной вперед, а потому и выставляющей напоказ и вовсе удивительного вида голову, чью форму сложно было бы понять не то, чтобы описать. Овально-вытянутая в затылочной доли и узкая в передней части, сама голова придавала  лицу, начиная от висков, форму треугольника, чуть расширенную в районе скул, завершающуюся угловато-острым подбородком, и тут слегка направленным в мою сторону. Потому первое на что упал мой взгляд это был подбородок, глядящий на меня острым, гладким концом. Слегка наклоненная назад затылочной частью голова точно венчалась небольшим выпуклым круглым шишаком переливающимся голубоватым светом, находящимся в районе лба, и сначала принятым мной за камень. На лице, голове инопланетянина не наблюдалось волосяной растительности: бороды ли, усов ли, волос, бровей, ресниц, не имелось и привычных мне ушей, носа, на месте которого располагались три продольные щели, с едва приподнимающимися и шевелящимися розовыми краями. Они чем-то напоминали губы. И можно было бы подумать, что у пришельца это такие необычные рты, если бы не находящиеся сразу под ними  и тут зрительно выступающие коричневые большие губы, нижняя из которых немного даже выпячивалась в отношении верхней. Потому, казалось, инопланетянин потешается надо мной, или изучает, выворачивая так губу. В упор уставившись на меня черными ровно навыкате глазами, поглядывающими из широких глазниц и зрительно не имеющих белка и зрачка.
Он был одет в подобный моему серый, шелковистый комбинезон, прикрывающий туловище, полностью ноги, и в виде серебристого обода поддерживающего шею. Потому в наблюдении оставались лишь оголенные его руки и голова, цвет кожи которых менялся от коричневого на плечах и макушке до темно-зеленого на запястьях и лице, с белыми линиями в районе локтей, носа и щек. Инопланетянин стоял, широко расставив ноги, сложив на груди руки, которые переплел между собой так, что просматривались только по три пальца на каждой кисти и чудилось у него их явно не пять, пожалуй, что не больше четырех.  
Молчание наше длилось весь тот срок, что я его разглядывал. А когда я окончательно пришел к выводу, что он во время моего исследования помещения был скрываем сиянием света, вряд ли только, что вошедшим, решил заговорить первым, сказав:
- Здравствуйте, - впрочем, голос мой на последнем звуке перешел на хрип, точно меня душили, или я не до конца обрел способность говорить, ощутив в горле легкое покалывание которое бывает перед простудой.
Инопланетянин едва дернул уголками губ, словно их приподняв или только расширив между ними щелку, и не отвечая на приветствие, откликнулся:
- Покуда не вставай, ибо ты еще не набрался сил. Для того понадобится время.
Я однако тоже никак не отреагировал на его явственную заботу, вспоминая Сашку, папу и все, что мне пришлось пережить и пройти. Думая лишь о своем, о том, что меня волновало, с трудом справляясь с покалыванием в горле, вновь хрипло спросил:
- А, где Рекс? - кажется, все еще продолжая видеть серую сумрачность проливающего с небес дождя и удаляющуюся в ней фигуру пса с серпообразно загнутым на спину его  перьевым хвостом.
- Кто такой Рекс? - моментально отзывается инопланетянин вопросом, видимо, заинтересовавшим им, и, сойдя с места, какой-то легкой, плывущей походкой направляется к дивану (надеюсь не ко мне) так и не расплетя сложенные на груди руки. Подошвы его стоп, обтянутые материей комбинезона, кажется, не касаются зеркального пола, а точно витают над ним. И мне становится страшно от приближения инопланетянина, от легкого шороха которое он издает при движении и чуть покачивающейся вперед его головы, словно желающей переломить от тяжести саму такую тонкую шею.
- Рекс это мой пес... собака... друг, - прерывисто отвечаю я и спиной слегка отклоняюсь назад, стараясь стать как можно дальше от этого пришельца, не зная чего от него можно ожидать...
 Жизни ли? Смерти ли?   
- Ты хочешь сказать Рекс, это твой питомец, - на удивление точно определяет он значение собаки лично для меня и останавливается, так и не достигнув дивана, очевидно, предоставляя мне возможность успокоиться. Так как от волнения меня начинает трясти. Не только руки, ноги, туловище ощутимо завибрировало, пустив по коже спины ворох колючих мурашек, шевельнув на голове волосы, но и отяжелел во рту язык, и, пожалуй, набрякла шея с трудом удерживая такую неподъемную, полную страха голову. Инопланетянин вновь приподнял уголки губ, еще сильней выпучив вперед нижнюю, а круглый шишак в его лбу вроде как пустил по поверхности голубого света легкие белые тона, пошедшие короткими линиями и точками. Три продольные щели на месте носа сейчас и вовсе заколыхали розовыми краями, и вслед их диван, стоящий относительно меня лишь одной из сторон, стал медленно разворачиваться сидением ко мне. Не то, чтобы переступая ножками, а ровно находясь на какой-то невидимой мне платформе.    
И пока я за тем разворотом мебели наблюдаю, пришелец снова сходит с места, и, обойдя диван справа, опускается на сидение, тем его окончательно останавливая. Теперь он располагается напротив меня, в достаточной близи, да все также налегая на букву “Р”, задумчиво говорит:
- Странные вы существа... Люди. Разводите, любите, балуете одних животных, вместе с тем полностью уничтожаете окружающую вас природу, ее экологический баланс, красоту и неповторимость. - Он прерывается, скользнув по мне взглядом своих черных, блистающих глаз, а после дополняет, - относительно твоего питомца. Я спас только тебя, оставив животное на планете. Уверен, он не погибнет без твоей заботы, вспять будет иметь полноценную жизнь, - пришелец говорит с такой ровностью в голосе, и слегка щурится, отчего прямо над его глазами, определенно, в районе надбровных дуг, зрительно для меня приподнимаются, а потом опускаются небольшие полупрозрачные щетинки, направляя в мою сторону угловатые бока, может он так злится. - Вы люди удивительно высокого мнения о себе, предполагаете, что без вас погибнет растительный и животный мир, - продолжает пришелец свои рассуждения. - А природа, кою вы величаете матерью, от вашего отсутствия вспять приобретет. Она не только сохранит то многое, что сотворила, но и получит толчок процесса развития, лишь только лишится вечного разрушителя каковой является популяция - люди, вид - человек разумный. Сие же надо, - инопланетянин слышимо хмыкает, а находящаяся над его верхней губой щель мелко-мелко колеблет своими розовыми краями, очевидно, символизируя таким образом смех. - Придумать себе такое название, человек разумный. Как говорится, человечество явственно не обладает умеренностью в акцентирование собственных достоинств, предполагая себя венцом творения. 
Он, наконец, замолкает. Его долгая и весьма пространственная речь почему-то злит  меня. А вместе с негодование моментально проходит страх к нему, и на первый план выдвигается понимание того, что кроме Рекса он... и такие же как он, никого не пощадили. Ни папу, ни Сашку, ни человечество.
- Что вы сделали с людьми? - все-таки, задаю я ему вопрос, нуждаясь в подтверждении собственных уже даже не домыслов, а выводов.
- Вопрос надо сформулировать по другому, - незамедлительно отвечает инопланетянин, и голова его дергается справо-налево, точно он удивляется моим выводам, может не ожидая их от меня.
Пришелец медленно расплетает, весь тот срок сложенные на груди руки, и одну из них поднимает вверх, свершая, как оказалось, четырьмя очень длинными пальцами круговое движение. И тотчас справа от меня на серебристой закругленной стене, словно в одной из арочных ниш едва теребится полотно, а струящиеся по очерчивающем ее краям голубые огни замирают на одном месте, таким образом освещая внутренность ниши. Создавая на ее поверхности нечто напоминающее большой экран телевизора на котором сразу появляется картинка огромной долины покрытой лесным массивом, точнее когда-то поросшей деревьями. Где сейчас наблюдаются лишь кривые, лишенные коры, ветвей и листьев, иссохшие на корню стволы, а черная почва под которыми лишена и малой растительности, изрыта, исковеркана, словно после бомбежки. Посеревшие, перемолотые, надломленные стволы деревьев, потоньше, поменьше укрывают землю, вонзенные в нее своими вершинами, с обрубленными, и тут вроде откусанными корешками. Серый, как и сами стволы, дым густым языком тянется между погибшими лесами, и мне, кажется, втекает в помещении, где начинает вонять едкостью и горечью сожженных деревьев, их смертью и уничтожением.
Я едва выдыхаю ту горечь гибели, как на экране картинка сменяется на новую, с не менее масштабными пространствами свалки. Теперь землю и вовсе не видно, она покрыта барханами целлофановых, забитых какой-то дрянью мешков, стеклянными и деревянными осколками, пластиковыми бутылками, трухой пищевых отходов, рваными вещами, вперемешку с глиняными, керамическими останками некогда чего-то цельного, железа, резины, бетона, кирпича, шифера. И не нужной, но наблюдаемо целой бытовой техники: стиральных машинок, холодильников, пылесосов, процессоров, мониторов... Поверх этого мусора ходят грязные, в рваной одежде люди, относящие себя к виду человек разумный. Они копошатся в целлофановых мешках, потрошат кульки с ветошью, разбирают технику, сортируя то, что еще можно использовать им для жизни и еды, сейчас напоминая каких-то тараканов или мышей, но никак не людей. И вновь пространство свалки заглушается тягучими языками черного дыма, до ужаса ядовитого, удушающего, отчего я начиная громко кашлять, закрывая рукой нос и рот, часто-часто моргая от химических испарений.
Мне, кажется, еще совсем чуть-чуть и я задохнусь, потеряю сознание, а может и умру. Впрочем, в тот же момент картинка свалки замещается на ровно бескрайнюю морскую даль, где на первый план выступает не сине-пепельная вода, а те же бескрайние дюны мусора. Только представленных в основном пластиковыми мешками, бутылками, коробками, ведрами, стульями, столами, в небольших промежутках которого едва волнуется черная, густая, точно нефть, вода. Я вижу в той мусорной клоаке спутанных сетями дельфинов, почерневших от нефти, безжизненных птиц. Вижу гибель живого, дышащего моря, океана, и, пожалуй, малой речушке, загнанной в подобные границы мусорных свалок, городов. 
Картинки меняются быстро... На них я едва успеваю приметить ручейки в лесных далях, заваленных хламом, почву искореженную, покрытую отходами... Я наблюдаю мутирующих от гари, ядовитых отходов или человеческих экспериментов животных с двумя головами, восьмью ногами... Созерцаю лежащие, вдоль береговой линии, огромные туши китов, застывших на боку и в предсмертной агонии всего-навсего вздрагивающих плавниками, очевидно, вошедших наполовину собственными телами в грязный, вязкий и почерневший песок. Вижу морские бухты, где вода багряная от крови убитых людьми дельфинов... Стонущих, кричащих, и из последних сил пытающихся прорваться сквозь натянутые сети... Я слышу их зов, чувствую их страх, ощущаю запах ихней крови, который перемешивается с горечью дыма свалок и вырубленных лесов. 
И не в силах это терпеть, кричу сам... Я вскидываю вверх обе руки, и раскрытыми ладонями смыкаю свой рот и видимость того ужаса, что натворили со своей планетой, со своей Землей и Матерью люди, относящие себя к виду человек разумный.
- Надо формулировать правильные вопросы, - внедряется в наступившую тишину голос инопланетянина, и мне, кажется, он звучит как-то по-злому. Точно пришелец был уверен, что я одобряю его действия... их действия по уничтожению людей, и буду тревожиться в данный момент лишь о себе. Но внутри меня пустота, боль и потеря... Тоска столь сильная, непереносимая... Она наполнена понимание безвозвратности всего прошлого, не только не возможностью для человечества, что-либо поправить, но и для меня просто сказать “люблю” папе и Сашке... Рексу...
- Я этого не делал... Не делал! Я мальчик, ребенок! - громко и вновь кричу я, стараясь выплеснуть мою тоску на того, кто был повинен в ней. Тот, кто не дал мне погибнуть, как людям или только, что виденным мною китам, дельфинам, птицам, оставив зачем-то жить и это осознавать. Слезы выплескиваются из моих глаз и я начинаю рыдать, склонив голову, сотрясаюсь от испытанного ужаса и горя, пронзающего мое маленькое тело болезненным всхлипом. Я крепко вжимаю ладони в собственные щеки, так как делал когда-то после потери мамы. Я собираю слезы в ладони, точно сдирая с кожи щек и даже с сомкнутых глаз. Я вжимаю подушечки пальцев в уголки глаз, запрещая им течь, останавливая их движение, где-то внутри глазниц. 
И замираю... 
Неподвижно... Порой лишь горько всхлипывая и судорожно передергивая плечами, ощущая собственную безысходность, как последнего человека Земли.
- Я знаю, что ты сие не делал... Посему-то мне и удалось отстоять твою жизнь перед моими соплеменниками. Посему-то ты и жив, мальчик, - очень ровно говорит инопланетянин. А я медленно поднимаю голову, отстраняю от своего лица ладони и смотрю прямо на него. Наблюдая, как его то ли средний, то ли указательный палец, ласково оглаживает нижнюю, и без того выступающую губу, делая ее более объемной и меняя на ней цвет с коричневого на прямо-таки шоколадный.  Сейчас справа от меня в стене больше нет экрана, демонстрирующего на самом деле безумие вида человека разумного, его самонадеянности обратившейся, впрочем, гибелью в первую очередь против него самого. 
- Наши автономные аппараты полностью очистили планету от людской популяции, дабы ее спасти, - продолжает он свой неторопливый монолог, медленно опуская вниз руку до этого поглаживающую губу, вновь пристраивая ее на грудь. - Они уничтожили все те уродливые, вредные, а порой и опасные строения, кои человечество придумало, для облегчения собственной жизни, уничтожения себе подобных и в целом удивительной по красоте и уникальности планеты. Наши аппараты целиком переработали свалки, здания, заводы, всевозможные станции, военные базы, корабли, подводные лодки, самолеты, ракеты, превратив сие в пыль и песок. Ибо человек разумный ничего кроме как песка не создал, ни для настоящего, ни для будущего, ни для тех кто на равных населяет планету. Скоро мы улетим, - говорит инопланетянин и речь его начинает звучать отдаленно, точно голова моя переполненная горечью пожарища, едва воспринимает сам разговор, - покинем сию систему, предоставив планете жить и развиваться, а не погибать. Ибо обязанность нашей расы, наравне с другими населяющими Вселенную, является наблюдение за жизнедействующими планетами. Наблюдение и лечение, как ты можешь понять от испорченных или не соответствующих общепринятым требованиям популяций. В данном случае такой не отвечающей требованиям популяцией оказалось уничтоженное человечество.
- Зачем ты мне это говоришь? Зачем? - я вновь срываюсь на крик перебивая это медленное его разглагольствование, ощущая дикое желание шибануть кулаком прямо по довольному лицу чужака. Да, так, чтобы он замолчал... Заглох... Навсегда... 
От этого животного исступления я резко сжимаю кулаки, и вскакиваю с выступа на ноги, чтобы бросится на пришельца. Серый тягучий дым, горько-кровавый тот, что плыл сейчас на экране по Земле, отравляя все живое на ней, убивая не только растения, животных, но и самих людей, внезапно ударяет мне в лицо. Он будто сбивает мое дыхание, останавливает движение. И я, тот же миг замирая на месте, ровно дезориентированный, опутанный той гарью, с трудом пытаясь вздохнуть, широко раскрывая рот и ничего не видя кругом. Ни помещения, ни сидящего напротив меня инопланетянина, только серую, густую хмарь. Она также медленно расходится справа от меня и в малом том проеме неожиданно воссоздает голубой и совсем немного сплющенный шар с хорошо прорисованными на нем океаническими впадинами, сетью островов и материками. Взъерошенные горные цепи, изумрудные пятна лесных  массивов, янтарные вкрапления пустынь и зелено-желтые, равнинные и низменные участки, четко просматриваются на словно сроднившихся пяти континентах. И белыми пластами на полюсах наблюдаются массы ледников, лишь с одного края составляя шестой материк. Свежий, сладковато-медовый аромат дует с Земли мне прямо в лицо, не только изгоняя чад горечи оставленной людскими деяниями, но и давая возможность, наконец-то, вздохнуть, насладившись чистотой воздуха. И подле такой маленькой планеты, наползая со всех сторон, начинают курится серо-белые полосы газовой оболочки, очевидно, желающие сокрыть ее от людской злобы и безумия, уберечь от гибели. 
Ее...
Голубую планету... 
Терру...
Землю... 
Мать всего живого...
И мне внезапно становится так ее жалко...
Так жалко... 
Я гляжу на нее, на мою Землю. Всего только в движении руки замершей подле, и понимаю... Что на самом деле Земля и была той семьей для человечества, которую он сам на протяжении веков, тысячелетий разрушал и уничижал, в собственном безумие не признавая в ней того самого бога, который его и сотворил.
Мне так жалко ее...
Так жалко...
Потому как я понимаю, что Земля это близкое и живое создание, когда-то сотворившее меня, в тяжелый момент сохранившее мою жизнь, и всегда соединяющее меня с моей семьей и моими предками.
Я медленно разжимаю кулаки... Я не могу злиться на Землю, потому как люблю ее. И все также неспешно поднимаю правую руку, вытягиваю указательный палец да легонечко двигаю его в сторону планеты, желая прикоснуться к ней... Встретиться и ощутить течение ее океанских вод, дрожание ее горных хребтов, дыхание ее равнин и низменностей, жара ее пустынь и стылости ее ледников. Мой палец едва раздвигает волокнистую атмосферную накидку Земли и тотчас застывает, ощущая легкую пульсацию, словно биение ее сердца...
Сердца живого творения, желающего жить, созидать и любить. 
- Как тебя зовут? - внезапно раздается надо мной низкий с легким налеганием на букву “Р” голос инопланетянина, моментально разрушая не только видение Земли, но и серый тягучий дым предшествующий тому показу. Я резко дергаю головой и теперь наблюдаю стоящего передо мной пришельца, нависающего своим огромным ростом. Он стоит широко расставив ноги, сложив на груди руки, которые переплел между собой так, что теперь ясно видны его четыре пальца на каждой кисти, где отсутствуют указательные.  Чтобы увидеть его лицо я отступаю назад, упираюсь в выступ-лежанку ягодицами, мгновенно отмечая, как выпяченные губы пришельца слегка растягиваются, изображая улыбку и даже показывая с зеленоватым отливом верхние зубы, словно присыпанные по грани мельчайшим, голубым бисером.
- Максим, - хрипло отзываюсь я, и сам не понимая почему неожиданно перестаю злиться на этого пришельца, а поднятую в сторону планеты руку смещаю вперед. Теперь вытянутым указательным пальцем желая дотронуться до свисающего вниз мизинца инопланетянина и ощутить его легкую вибрацию, да тепло живого создания, определенно, любящего Землю также сильно как я... А может даже и сильней... 
- Что ты со мной сделаешь? - обращаю я вопрос пришельцу, к собственному удивлению отмечая, что на пальцах у него, вытянуто-овальной формы, прозрачно-белые ногтевые пластины по краю украшены мельчайшими зелеными листочками, словно только, что распустившимися. - Или я опять не правильно формулирую вопрос, - дополняю я и глажу подушечкой пальца его ноготь, точно теребя на нем живые листочки, напоминающие те которые покрывают деревца на Земле.
- Я барражировал планету, когда увидел тебя, - говорит он и в голосе его звучит мягкость, точно он жалеет меня или сочувствует моему одиночеству, - такого маленького, потерявшего сознание, истекающего кровью, неподвижно застывшего на горной дороге человека. Маленького мальчика, умирающего где-то в глубинах планеты, никому не нужного, который, однако, из последних сил старался заслонить собой, спасти своего питомца... Я увидел тебя, искренность твоих чувств, и не смог пролететь мимо... Не смог тебя оставить там, умирать...Хотя должен был.
- Что со мной будет? - вновь спрашиваю я, осознавая, что убивать меня не будут... Ни он, ни его соплеменники...
Инопланетянин слышимо усмехается или только шумно дышит так, что колеблются поместившиеся на месте носа на лице три продольные щели, вроде помахивая и без того шевелящимися розовыми краями. Он теперь расплетает покоящиеся на груди руки, смещая ту, которую я продолжаю поглаживать, в мою сторону и медленно возлагает свою узкую и тяжелую ладонь мне прямо на голову, придавливая на ней волосы. И низко, точно хочет, чтобы, кроме нас двоих, его никто не услышал, говорит:
- Ну, всегда нужно с чего-то начинать... Нужно или можно... С чего-то или с кого-то... Здесь ли, на Земле, или где-то в ином месте... С последнего человека планеты, мальчика Максима... Или какого-нибудь другого мальчика, девочки... Сие ведь столь ярко иллюстрирует ваша мифология, повествуя о первопредке китайцев Паньгу, первозданном человеке индийцев  Пуруши, о первом человеке славян Ване, скандинавов Аске или прародительнице индейцев Атаентсик, - смолкая и с тем оставляя меня в полном неведении или только непонимании собственного будущего... 
 
г. Краснодар, март 2018 г.
 
© Асеева Е.А. Все права защищены.

К оглавлению...

Загрузка комментариев...

Москва, Новодевичий монастырь (0)
Микулино Городище (0)
Зима (0)
Старая Москва, Кремль (0)
Этюд 1 (0)
Ярославль (0)
В старой Москве (0)
Храм Христа Спасителя (0)
Ростов Великий (0)
Зимний вечер (0)
Яндекс.Метрика           Рейтинг@Mail.ru     
 
 
RadioCMS    InstantCMS