Регистрация Авторизация В избранное
 
 
ТМД-ОНЛАЙН!
ТМДАудиопроекты слушать онлайн
ПРЕМЬЕРЫ на ТМДРадио
Художественная галерея
Храм Покрова на Нерли (1)
Загорск, Лавра (0)
Ивановская площадь Московского Кремля (0)
Ростов Великий (0)
Москва, Никольские ворота (0)
Этюд 1 (0)
Михайло-Архангельский монастырь (1)
Старая Москва, Кремль (0)
Лубянская площадь (1)
Москва, Новодевичий монастырь (0)
Ама (0)
Микулино Городище (0)
 

«Хромосома Христа или эликсир бессмертия - Книга первая - Прикованные к тени» (Часть вторая - Неистовство любопытства) Владимир Колотенко

article695.jpg
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
 
Не ищите чудес, их нет. 
Ищите знание — оно есть.
Всё, что люди зовут чудесами, 
есть только та или иная степень знания.
Тибетская мудрость
 
НЕИСТОВСТВО ЛЮБОПЫТСТВА
 
ГЛАВА 1
Итак, я закатал рукава. Теперь я все делал за всех, я был человек-оркестр и извлекал звуки музыки из каждого прибора, каждой установки и каждой пробирки, пипетки или подложки, как это делали и Юра, и Шут... 
Даже Анечка позавидовала бы мне — с такой быстротой я носился между приборами, перескакивая с одного табурета на другой. А с какой аккуратностью и усердием я чистил, мыл, нарезал, взвешивал, крошил!.. Мне позавидовал бы любой лаборант! И даже до жути педантичный, дотошно скрупулезный и всеуспевающий Слава Ушков. Но я уже не помнил, как он выглядит.
Когда все было готово — все клеточки, выжившие в термостате, были отделены от подложки и наслаждались свободой, плавая поодиночке в суспензии, я приступил к самому ответственному моменту: оценке их жизнеспособности. Я нисколько не сомневался, что и по отдельности они все будут мне улыбаться. Ремесло это мне очень нравилось: мне доставляло огромное удовольствие командовать полками клеточных масс, подчинять их своей воле, бросать в бой за жизнь вообще, рискуя их частными жизнями. Нравилось побеждать!.. Мне пришлось некоторое время повозиться с генератором поля, а затем и с Юриным микроскопом: настроить бинокуляр под себя, подобрать табурет по росту. И вот я, глядя в окуляр, пальцами на ощупь нахожу тумблер. Что ж, с Богом!.. Я легонько нажал рычажок: щелк.
То, что я увидел, меня потрясло: клетки едва дышали. Смерть со своей острой косой гналась за каждой из них что называется по пятам. Глаза их запали в почерневшие глазницы, зияли рты, разинутые в немом крике, страх сочился из каждой их поры, они едва уносились от костлявой старухи... «За что?» — несся от них беззвучный крик.
У меня оборвалось сердце. Моя вина была очевидна — я переспешил, переусердствовал, перестарался. Лучшее — враг хорошего, я тогда это прочно усвоил. В своем стремлении побыстрее убедиться в победе над смертью я, конечно же, увлекся и не учел множества элементарных вещей. Скажем, забыл подогреть до нужной температуры (плюс 37,7°) розовую питательную 199-ю среду. Не подкормил клеточки АТФ витаминами, не дал им ни пузырика кислорода... Я поспешил и чуть было не потерял их. Да, чуть не потерял. Я видел: они еще жили и взывали о помощи. Я опрометью бросился их спасать. Главное, что требуется для спасения жизни, будь то жизнь муравья, баобаба, слона или клетки, — вложить в эту уходящую жизнь свою душу. Я постарался. И больше ни одна мимолетная мысль об Ане даже не коснулась меня.
Час тому назад они еще улыбались, сияя и светясь от встречи со мной, и вот своей поспешностью я обрек их на умирание. От осознания происходящего меня охватило ощущение нестерпимой вины и досады: как же так?! У меня случались промахи, но я редко чувствовал себя виноватым. Снова нужно было спешить, но не торопясь. Прежде всего, нужно было тщательно продумать каждое действие, шаг за шагом, все выверить, просчитать: каждую долю градуса, каждый нанограмм протектора мембран, каждую молекулу того же холестерина или мукопротеина, или фактора адгезии клеток. Нужно было залатать дыры в клеточной поверхности, наладить работу митохондрий, центриолей и лизосом; ядерная мембрана должна была восстановить свой энергетический потенциал, и должен был исправно работать насос по перекачке ионов... 
Надо дать им возможность раздышаться! 
Всю машину клеточной жизни нужно было удерживать в голове и предугадывать все возможные последствия их повреждения. 
Я сел в кресло и уперся подбородком в крепко сжатый кулак. Роденовский мыслитель! Проблема состояла в том, что здесь, в этих чертовых апартаментах нашей Азы, не все, что мне требовалось, было под рукой. Это и понятно! Но через пять минут я уже колдовал над суспензией. Сначала я добавил в 199-ю среду гомеостатический коктейль, содержащий жизненные амины, микроэлементы, незаменимые аминокислоты. Я знал, что для латания дыр в клеточных поверхностях требуются холестерин, специфические белки и мукополисахариды, поэтому, не жалея, щедрой рукой добавил необходимую порцию всего этого добра. С радостью ребенка я заметил, как мои усилия через несколько минут были вознаграждены. Протекторы мембран залепили дыры, из которых сочились наружу целые стада разных ферментов. Иногда, я заметил, в большие дыры проникали рибосомки, эти крошечные станции по производству белка, и даже отдельные митохондрии. Я добавил в суспензию щепотку универсальной энергии жизни — циклических АМФ и ГМФ. Клетки ожили. Особенно благотворно подействовала АТФ в составе придуманной еще Жорой «гремучей» смеси. Это была жизнетворная антистрессовая композиция биологически активных соединений, за считанные минуты приводящая в чувство поврежденные клетки. Жора знал толк в механизмах скорой помощи не только людям, но и клеткам. И в этом была его сила как универсала-целителя. Я не припомню ни одного шамана, колдуна или экстрасенса, способного так ярко и быстро поставить больного на ноги. Разве что только Христа, да и то понаслышке. Жору я мог потрогать рукой, выпить с ним пива… И даже испытать на себе его оздоровительный арсенал. 
И конечно же, активированный в дезинтеграторе Хинта кремний. Этот воистину божественный порошочек, полученный из природного минерала цеолита, магамин, как его величают ученые, позволяет клеткам, измученным нашей цивилизацией, найти в себе силы для ремонта поврежденных ДНК и вопреки всем пережитым катаклизмам снова улыбнуться. Клетки ожили: взволновалась и затрепетала, как флажок на флагштоке, клеточная поверхность, раздышались, словно меха кузнеца, митохондрии, закачал калий-натриевый насос. А как заработал аппарат Гольджи, порция за порцией выбрасывая из клеток ненужные шлаки! Я любовался своими клетками и радовался их успеху. Еще бы! Ведь каждая из них была частью меня, моим продолжением, моей вечностью. Ни о каких теломерах и теломеразах тогда и речи быть не могло.
А то бы!..
 
ГЛАВА 2
Я вхожу в такие профессиональные подробности лишь для того, чтобы каждому, кто когда-нибудь будет это читать, было ясно, в какую глухую и никем не хоженую чащобу жизни мы забрались. Да, мы были уже там, совершенно обездвиженные, скованные по рукам и ногам лианами поиска и любопытства. И пути назад уже не было.
У меня, как у каждого серьезного испытателя, в душе еще таилась тревога, что чего-то я не учел, и эта вспышка жизненных сил, которую я возбудил в клетках, может так же быстро угаснуть. Но когда через час или два — а может быть, прошло часов пять или шесть (для меня тогда время остановилось) — стало видно, что в цитоплазме начали формироваться для укрепления цитоскелета микротрубочки, я облегченно вздохнул и включил электрочайник. Мне даже почудилось, что я слышу их голоса. 
Многолетний опыт подсказывал мне: нельзя успокаиваться! Но у меня уже не было сил стоять кряду еще несколько часов, наблюдая в микроскоп за этими фабриками жизни. Ноги дрожали, глаза слезились, даже есть не хотелось. Мечта забраться в постель и забыться казалась неосуществимой. И все-таки я позволил себе упасть в кресло, смежить веки и дождаться, когда закипит вода в чайнике. Я наощупь выдернул шнур из розетки и этим действием выключил и себя. Не знаю, сколько я спал, но когда проснулся, вода в чайнике была холодной. Прошел час. Или два. Я снова воткнул штепсель в розетку и стал ждать. Чего, собственно? Я знал, что вода в чайнике в конце концов закипит. И в конце концов я выпью свой кофе. Но меня, известное дело, интересовал не чайник, не кофе и даже не стук, время от времени доносившийся со стороны двери. Я не мог заставить себя встать и заглянуть в микроскоп. 
Ясное дело, что меня больше всего на свете интересовало: как там мои клеточки, мои крохотулечки? Мой мозг похлеще самого скоростного компьютера перебирал варианты поведения клеток, из которых я теперь мог вырастить самого себя. Самого себя, свой собственный клон! О, Пресвятая Дева Мария! Осознание этой возможности перехватывало мне горло, останавливало биение сердца. Никому в истории человечества не приходилось переживать это ощущение творения, сотворения человека. Ощутить себя Богом — было вершиной наслаждения. 
Это придало мне смелости и уверенности. Наконец я взял себя в руки и призвал на помощь все свое мужество. Будь что будет, решил я, не последний ведь день живем на свете. Я встал и уставился глазами в бинокуляр. Видимо, я на время лишился рассудка, так как из меня вдруг вырвался дикий вопль победителя. Но передо мной никогда не было врага, которого нужно было побеждать. Я не мог бы себе объяснить, что это значило, но я точно знал: мы победили смерть. Я и мои клеточки. Заглянув в микроскоп, я увидел нежно-золотисто-зеленую паутину клеточного веретена, нити которой на обоих полюсах клеток уже были крепко схвачены центриолями и собраны в лучистые пучки, а другие их концы, как солнечные лучи, рассеивались к экватору клетки и уже цеплялись за перетяжки моих хромосом. Я понял: клетки делятся! Да, делятся! Неужели мне все это снится?! Они готовы воссоздаваться. От деления к делению, каждый день, из года в год, от века к веку, всюду и всегда они в состоянии были создавать себе подобных и вечно сеять мой генотип... 
— Ты действительно?..
— Я видел, как, набухая и утолщаясь, бугрятся и взъерошиваются, готовясь к редупликации, мои хромосомы, хранящие память о моем роде, как поровну распределяются по дочерним клеткам и митохондрии, и рибосомы, и... Нити ДНК расплелись… Чтобы в них не запутаться, нужно пальцами перебрать все эти триплеты или кодоны, поправить, упорядочить, попридержать... Иной не поверит, что вот так запросто, пялясь в какой-то допотопный бинокуляр допотопного микроскопа, можно наблюдать за делением собственных клеток, видеть все клеточные органеллы и даже помогать делению собственными руками, щупать кончиками пальцев ДНК, гладить мембраны митохондрий, ощущать шероховатость гранулярного ретикулума... Неверы, не верьте. Но я же вижу! Я же держу в своей пригоршне целый рой рибосом! Вот они, как икринки...
— Ты действительно видел? — спрашивает Лена еще раз.
— Только слепые могут не видеть всей прелести небесного света клеточного деления, только простуженные могут не ощущать небесной свежести его ароматов, и только глухие могут не расслышать гармонии звуков, исходящей от струн арфы клеточных веретен. О, Ваше Величество Митоз! Никто еще не сложил о Тебе легенды, никто еще не оценил Тебя по достоинству. А ведь только Тебе Жизнь обязана существованием.
Лена не может взять в толк:
— Послушай, Рест, нельзя увидеть невооруженным глазом митоз.
— Начни я убеждать тебя в обратном, тебе пришлось бы приглашать бригаду санитаров со смирительной рубашкой. Конечно же, нет! Я не знаю человека, которому когда-либо удалось бы наслаждаться чудом деления клеток кожи, хотя от этих митозов просто сияет и светится весь ее камбиальный слой. Это же факт неоспоримый!
— Да.
— И я видел все это своими глазами, да, силой собственного воображения. И ни капельки не ошибся… Я провозился с ними весь день и всю ночь.
— Да, — повторяет Лена.
— Да, и всю ночь. И представь себе: вдруг ниоткуда, — это было как чудо! — снова появилась, оказалась рядом со мной, кто бы ты думала? — Аня, наша милая, странная, нежная Аня… Мне не причудилось это и не приснилось — она стояла в шаге от меня, опершись плечом о ребро термостата и прелестно мне улыбалась. И в глазах ее, я это видел, вызревали озерца слез. Да-да, она плакала, она плакала, радуясь моему успеху, моим клеточкам… Не помня себя, я схватил ее, оторвал от пола и кружил, и кружил по всем, свободным от хлама, закоулкам комнаты. Я фланировал меж столами и стульями, меж какими-то тумбами и шкафами, прикасаясь и прикасаясь губами к ее глазам, и ко лбу, и к лицу, осыпая его нежными поцелуями: и шею, и губы, и конечно, губы… 
Раздевая ее... 
Это — как глоток шампанского в невыносимую жару. Определенно! Я впервые так терял голову... 
Потом раздался голос Юры: 
— Эй, здесь есть кто-нибудь?
Аня, голая, спряталась за какой-то шкаф.
— К тебе невозможно достучаться. Что ты тут делаешь? В темноте!
Я даже не спросил, как ему удалось снять с петли внутренний крючок на двери.
— Зашел вот за книжкой... Ты случайно не брал «Избирательную токсичность» Альберта? — спросил я.
— Я? Зачем она мне теперь? У меня только твой Каудри — «Раковая клетка». Принести?
— Оставь себе. Мне теперь она тоже не понадобится.
Юра даже не снял свои новые очки с притемненными стеклами, чтобы лучше меня рассмотреть. Он и не старался. Мое «теперь» и его «тоже» ответили на все вопросы, которые мы могли бы задать друг другу. Мы не стали утомлять себя ими.
— Что же теперь? — только и спросил он.
Я не знал, что ему ответить. Молчал…
— Ты случайно не видел Аню? — спросил он напоследок.
— Нет, — не моргнув глазом, соврал я, — а что?
Он взял с полки книгу, которую я якобы так усердно искал, и протянул ее мне:
— Вот она, твоя книжка, на! Видно, Аза ее здесь читала…
— Не иначе, — сказал я.
— Слушай, а что ты тут делаешь? — снова спросил Юра.
— Думаю.
Юра улыбнулся и поправил очки.
— Nonmulta, sedmultum (немного, но много, — лат., прим. автора), — дружелюбно сказал он.
Я тоже улыбнулся.
— Видишь, — сказал я, озирнувшись , — это — болит. 
— Не слепой, — сказал Юра, привычно поправив оправу, — lecriduсoeur (крик сердца, — фр., прим. автора).
— А как это звучит по-японски? — поинтересовался я.
— По-японски, — сказал он, — это не звучит.
Юра вскоре ушел, и вслед за ним, через несколько минут, наспех одевшись и не прощаясь, убежала Аня. Когда я вышел из подвала — светило солнце. Было часов десять, если не двенадцать. Придя домой, я завалился спать, и мне снилось, будто я с винтовкой наперевес веду в бой полки рибосом. А ведь я никогда не держал в руках винтовку! И только проснувшись наутро, я вдруг осознал:  эти рибосомки в моих руках – ключ не только к бессмертию, но и к власти над миром. Ни о каких-то там  теломерах тогда и речи быть не могло!
Что ж: ab ovo  (с яйца, —  лат., прим. автора)!
С тех пор я Аню не видел. Ни Аню, ни Азу…
— Ни Нату... Ни Тину… — произносит Лена.
— Какую еще Тину? До Тины еще надо было дожить!
— Чайку согреть? — предлагает Лена.
— Да, охотно… С ложечкой коньячку…
 
ГЛАВА 3
— Слушайте, — воскликнула как-то Ия, — почему бы нам не испытать наши разработки по предупреждению старости на себе! Все-все настоящие врачи так поступали. И Ганнеман, и Кох, и, кажется, Мечников, и, по-моему, даже Пастер…  Вспомните драматическую медицину! Или прошли те отважные времена?!
И мы попробовали!
— Да, я давно собиралась тебя спросить, — говорит Лена, — как вам удалось?..
— Мы это сделали. Но обо всем по порядку… 
Я дал своим клеточкам целую ночь на выздоровление, на реабилитацию с адаптацией, словом, на то, чтобы они успели забыть об ужасах пыток, которым я их подверг своим неожиданным вмешательством. Спать я, конечно, не мог, глаз не сомкнул, а когда рано утром прибежал в подвал, они встретили меня блеском своих зеленоватых глаз. Они были искренне рады встрече. И я приступил к работе. Я разделил их на несколько групп и каждой мысленно дал команды. И ушел, не прощаясь. Я ждал сутки, стараясь не думать о них, но из этого ничего не вышло. В тот вечер я не проиграл ни одной партии ни в бадминтон, ни в шахматы, ни Ушкову, ни Игорю. Правда, мне удалось поспать несколько часов кряду, видимо, усталость взяла свое. Потом я снова помчался к ним. Все группы состояли из разных клеток. Чтобы это понять, не требовалось никаких усилий, никаких дополнительных подтверждений: клетки в группах были разные, они отличались по целому ряду признаков, и эти отличия можно было видеть невооруженным глазом. 
Я видел. Наверное, у меня открылся третий глаз, наверное. Но то, что я видел, не вызывало никаких сомнений. Этого мало, теперь я знал: эти различия обусловлены действием моих мыслей. Моя кожа взялась пупырышками. А ведь каждую из этих клеток можно клонировать и каждым из полученных клонов буду я, я — один и тот же и в то же время другой, разный… От этого утверждения можно сдуреть, но от него нельзя спрятаться, убежать. Пупырышки засеяли даже спину. Я не знал, зачем мне или человечеству все это нужно, но такая мысль пришла мне в голову, и я не знал, как от нее избавиться. Я стал объяснять себе… Разве можно себе такое представить: мысль — материальна?! Для меня это утверждение всегда было голым, вычитанным из книжек, слышанным от каких-то людей, которым можно было верить или не верить. Теперь же моя мысль двигала миром, какое там — мирами, целыми мирами моих клеток, мириадами миров. И этому я не мог не верить. Мысль материальна! Это был достойный тезис, прекрасный постулат в пользу моей теории о содержании Жизни. Примерно то же, что и «В Начале было Слово». Я не брал на себя смелость сравнивать себя с авторами Святого Писания, но мысль моя сама, без всякого на то изъявления воли, позволила себе такое сравнение. И с этим ничего нельзя было сделать! Ведь никому еще не удавалось ухватить за хвост вдруг выпорхнувшую из клетки сознания собственную мысль. Не так ли?..
Я знал теперь главное: мысль материальна! А я — вечен!
От такого знания голова шла кругом. Ведь в любую минуту я могу взять взвесь своих клеточек, будь то клетки крови, кожи или даже печени и самого сердца. Пока я жив. Но даже, не дай, правда, Бог, со мной что-нибудь случится… Я гнал эти мысли прочь! Ну, а если вдруг… Вот тогда и понадобятся мои клеточки! Эта мысль вызывала во мне до сих пор незнакомое чувство царственности, если хочешь, Божественного всемогущества. Ты такой же творец, как сам Бог, убеждал я себя, ты все можешь теперь, можешь главное на земле — давать жизнь живому. Голова шла кругом! Я знал, что теперь открываются просто невиданные перспективы, бескрайние возможности для человека и всего человечества: жить долго, жить вечно… Я это твердо знал и пока ни с кем не хотел этим знанием делиться. Даже с Аней. 
Вскоре я за собой заметил: я стал избегать, ставших ненавистными для меня, всяких встреч, деловых свиданий, мальчишников и тусовок… Очевидная их пустота меня убивала. Мало-помалу я становился отшельником и стал собирать только клетки тех, кто был мне хоть немножечко интересен. 
— Своих женщин, — спрашивает Лена, — Ани, Тины?..
— Ага… Тамары, Ии…
— И конечно, Тины?
— Само собой… С Тиной… Тина, знаешь, уже давно…
— Что?
Так создавался банк данных замечательных людей. 
 
ГЛАВА 4
Я делал это без всякой далекой цели, просто так. Во мне проснулась тысячелетиями дремавшая в моих генах страсть собирателя корней. Кто-то ради забавы коллекционирует этикетки и марки, кто-то картины или бриллианты. Я стал коллекционировать бесценный дар Божий — клеточки, геномы тех, кто вполне вероятно… Мне не хотелось думать о возможном их будущем. Пусть просто будут всегда под рукой, думал я, вот и все. Тамара, Юра, Ия, Аня… Я не всех бы взял в свой ковчег. Скажем, геном Славика Ушкова, конечно же, представлял собой уникальную ценность — аналитический ум. Этот во всем всегда найдет золотую крупинку. Если бы не его скрытый, хорошо припрятанный эгоцентризм, ему бы цены не было. Если бы не его цепкое «А как же я?». Что же касается Валерочки Ергинца…
— Интересно, — говорит Лена.
— Интересного мало, ну просто совсем мало… Его предназначение — быть лизоблюдом, вечно обиженным и оскорбленным, этакой букашкой-таракашкой… Жора потом назовет его мокрицей, и это будет довольно точная характеристика. На нем очень легко поскользнуться. Но и такой геном, согласись, пригодится в том случае, когда, куя свое совершенство, вдруг понадобится щепотка соли, перца, горчички или кориандра… Ты пробовала чай с перчиком? Или с…
— Да, с перчиком да! С красным — очень! Прямо пожар во рту!
— Да-да… Но Валерочка не способен разжечь пожар, его кредо — гадить. Жора бы сказал…
— Мерзкая мразь? — спрашивает Лена.
— Мелкая…
Ни «Иоанн Креститель» Андреадель Сарто, ни «Преображение» Рафаэля, ни Гоген, ни Матисс, ни даже «Джоконда» или «Крик» Мунка не в состоянии сравниться в цене с возможностью управлять уникальной последовательностью нуклеотидов в ДНК самого последнего попрошайки или собирателя бутылок…
А что если это геном Платона, Спартака, Леонардо да Винчи или Наполеона? А если Иисуса Христа?! Мысли о том, чтобы раздобыть геном Иисуса, я просто боялся. Нет! Никогда! Эка, брат, куда тебя занесло! Это же — богохульство. Святотатство!.. Назад!!!
— Да уж, — говорит Лена, — это, знаешь ли...
— Я отдавал себе отчет в том, что заполучить в свою коллекцию геномы знаменитостей, давно покинувших сей светлый мир, никак невозможно. Как, как это сделать? Если б я мог, если б я только мог! Мысль о гене Мафусаила приводила меня в трепет! Но заполучить геном Инны, Ии, Наты, Шута или Юры не представляло никакого труда. 
— И конечно, Тины?
— С Тиной я…
— Ясно-ясно… Она, я заметила, у тебя всегда… 
Я не даю Лене продолжить.
— Геном Ани уже был у меня в кармане: ее локон, ее золотистый локон! Достаточно было повнимательней присмотреться к кофточке или юбке, к штанине или воротнику пиджака кого-нибудь из них и незаметно снять выпавший волос, один единственный волосок с головы, с их одежды или расчески, все равно. Важно было только одно: волос обязательно должен быть вместе с волосяной луковицей, содержащей клетки. Лучший способ добыть такой волос — выдернуть его прямо с головы. Походя и шутя — бац! Я попробовал на себе — бац! Как укус комара. К роскошному конскому хвосту Инны я подобрался на цыпочках сзади, когда она сидела за микроскопом: бац! 
— Ой! Это ты!? Ты меня напугал!..
Я все правильно рассчитал. Неожиданное прикосновение и испуг сделали свое дело. Она ничего не заметила, только быстро прикоснулась пальцами левой руки к голове и удивленно на меня посмотрела.
— Поздравляю, — сказал я.
Волосок уже был у меня между пальцами.
— С чем? — удивилась Инна и встала с табурета.
Я чмокнул ее в щеку.
— Что, что случилось?!
Яркий румянец тотчас залил ее щеки.
— Ты едешь на конференцию в Осло!
— Ой!.. Правда? Ура-а-а!.. Обещаешь?
Я кивнул.
— Я заметила: ты — человек слова.
Я кивнул.
Не знаю почему, но я был уверен, что с ее клеточками никаких проблем у меня не будет. Впоследствии так и случилось, они были одними из самых жизнеспособных и жизнерадостных. Ее геном оказался самым надежным. В тот год Инне в апреле исполнилось двадцать семь. Или в марте? Кажется, в марте. В тот год.
— А Тине?
— А Аннушке, кажется, только шестнадцать.
Никакой Пирамиды не было еще и в помине!
— Ты и Тину свою собирался клонировать?
Ну, знаешь…
— Ты не видела мою зажигалку?
 
ГЛАВА 5
Я назвал свою технологию карманной культурой клеток. Пришлось повозиться, но игра стоила свеч. На самом деле это было не так уж и сложно: Жорин дезинтегратор тканей, простой микроскоп, термостат, даже термос, сбалансированный по солевому составу и питательным веществам раствор… Непременный и усовершенствованный мною микроманипулятор Фонбрюнна, без которого все мои телодвижения были бы тщетными, я тоже успешно использовал. Как же без микроманипулятора?! Ведь без него к ядру клетки не проберешься! И вот еще что — мое огромное желание! Я понимал: Бог послал мне новое испытание, но и еще одну возможность, шанс, еще один лотерейный билет, чтобы я выиграл очередное сражение с вечностью. Я был бесконечно рад этому и сожалел только об одном: зачем я прогнал тогда Аню?
Теперь бег времени снова ускорился…
Надо сказать, что как только результаты наших исследований стали достоянием не только мировой научной общественности, но и широких масс населения, у нас не было ни минуты покоя. О нас писали «Гардиан» и «Нью-Йорк Таймс», «Lesoir» и «PerStandart», «LeFigaro» и еще с десяток изданий. Мы стали героями многих телерепортажей, какой-то журналист из Англии уже писал о нас книжку, о нас снимали научно-популярные фильмы. Мне предложили стать соавтором фантастического киносценария под названием «На пороге вечности». Словом, настигла и нас суета сует. Пожар оказался боем местного значения, и о нем скоро забыли, как забывают об утерянной пуговице. 
Но важнее всего было другое. За цикл работ, посвященных изучению продолжительности жизни клеток и экспериментальных животных путем генетических рекомбинаций, меня объявили претендентом на соискание Нобелевской премии. Вот где был порох! К этой премии Шведская Академия представила Ларсона, немолодого шведа из Массачусетса, и меня — нестарого ученого средней руки из периферии Союза, неожиданно ставшего известным всему научному миру своими оригинальными подходами к решению глобальных проблем человечества. Вот где был бум! Наши работы были оценены должным образом, и академики не ошиблись. Как потом оказалось, работы проторили надежную тропу и вывели-таки человечество на дорогу бессмертия. Мы с Ларсоном были заочно знакомы, и вот представилась возможность пожать руки друг другу. У многих из нашего окружения, выдающихся профессоров и руководителей местного уровня, случился стресс: как же так?! Это невозможно! Но и такое, оказывается, бывает! А я был уверен, что премию заслужил, и готовил речь. Каждый из нас это заслужил, но на всех премий не хватило. Черный фрак до сих пор пылится в моем сундуке. Я ждал встречи с королевой Швеции и приготовил ей несколько лестных фраз на английском, в котором каждый день совершенствовался. Это был один из прекрасных сонетов Шекспира: 
Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж 
Если честно — я хотел прочитать его и принцессе!
Пожар, надо сказать, сильно нас подкосил, выбил из-под ног землю. Я мог бы долго рассказывать, как рвалась нить между нами, как мы рассыпались. Как жемчужины по паркету. Это было бы очень грустно. Можно остыть, потерять интерес, зачерстветь, но нет в мире силы, способной разрушить узы братства. Мы стали похожи на первых христиан Римской империи. Нас, правда, никто не преследовал, не травил тиграми и львами, не распинал на крестах вдоль столбовых дорог… 
Тем не менее, со временем каждый из нас достиг каких-то высот. Мы получили звания и должности... Профессора и члены-корреспонденты. Стас стал академиком национальной Академии наук Голландии, а Шут тоже достиг каких-то научных или коммерческих высот. Защитил докторскую по надуванию печени и Ушков... Одним словом, мы стали знамениты, мир нас признал, стал хвалить и холить, за нами гонялись... Кто-то, конечно, хулил и требовал новых подтверждений и доказательств результатов наших исследований. Мир ловил нас в свои сети, мы убегали. И как часто бывает, когда дело сделано и люди насытились славой, став для многих героями и кумирами, мы притишили свой бег по тропам науки и теперь наслаждались славой, рассказывая о своих достижениях. 
Нам нравилось путешествовать по миру с лекциями и презентациями своих книг, быть героями телерепортажей и гостями королевских семей. 
Шли годы, кто-то умер, кто-то сбежал в Штаты или в Париж... Мне удалось повидать мир и свет, я объелся славословиями...
Вскоре мы разбежались.
Мы, конечно, перезванивались какое-то время, поздравляли друг друга с праздниками и днями рождениями... Как же, как же! Мы ведь были не чужие!
Вера в бессмертие, что бы там ни говорили и как бы к этому ни относились скептики, навсегда овладела нами. Аза и связанные с ней ожидания чуда пропитали насквозь каждую нашу клеточку и переполнили все наши чувства. Даже живя вдалеке друг от друга, духовно мы всегда оставались вместе. Мы были единым живым организмом, синцитием, клетки которого рассеяны по планете, но живут одной жизнью. Так мне, по крайней мере, казалось и хотелось, чтобы было именно так. К тому же, каждый из нас знал: мы обязательно своего добьёмся! Наши стаканы были переполнены ожиданием na4ala na4al. Даже Тина это признала: «Levinesttire — ilfautleboire!» (Вино откупорено — его надо пить! — Лат.)
Мы рассыпались, но не распались. Было нелегко, а новая зима только началась.
— Какая зима? — спрашивает Лена.
— Самая обыкновенная, уже выпал первый снег. 
Перед Новым Годом вдруг прошел ливень, улицы превратились в бурлящие реки, а ночью ударил мороз. Я месяца два провалялся с воспалением легких. Были и другие проблемы... И знаешь, как раз в эти самые окаянные дни я вдруг осознал: ничто так не гложет сердце, ничто так не убивает человека — ни поражение, ни проигрыш, ни какой-то там неуспех, ни даже чья-либо смерть — ничто так не опустошает, как разочарование! Разочарование — вот что страшно! Все мы были жутко ра-зо-ча-ро-ва-ны. Жутко!
— Представляю себе! — говорит Лена. — Но что же стало главной причиной…
— Зависть... Или жадность… Не зню. Может быть ревность… Или лень… Такое бывает. Ведь ничто человеческое нам не чуждо. Признаюсь: я пал духом. Я не жил, а просто терял время.
А в середине мая Жора позвонил и сказал:
— Приезжай…
— И ты поехал? — спрашивает Лена.
Я уже не помню, с каких пор мы с ней перешли на «ты»? С тех самых? 
 
ГЛАВА 6
Я приехал в Москву и с Курского вокзала позвонил Жоре.
— Ты где? Приезжай...
Улицы просто кишели людьми. Москва!.. Мне пришлось выискивать лабораторию Жоры где-то на окраине Москвы, в одном из корпусов Института дружбы народов. Новое здание из стекла и бетона сверкало в лучах солнца. Жора встретил меня на крыльце.
— Как нашел? — спросил он вместо приветствия.
Сверкающие стеклянные двери приветливо распахнулись, мы зашли в роскошный светлый вестибюль, пересекли его по диагонали и тут же по крутым ступенькам юркнули вниз, как вскоре оказалось — в преисподнюю ада. Да-да, это были владения ада. Все черти были здесь! Со света ничего нельзя было разглядеть. Я слышал только уверенные шаги Жоры и слепо спешил за ним.
— Здесь осторожненько…
Жора дождался, пока я поравнялся с ним, и, положив на голову свою теплую ладонь, чуть-чуть примял меня к земле. Нужно было сделать поклон, чтобы пройти под какой-то трубой. Глаза постепенно свыкались с темнотой, и я почувствовал себя уверенней. Перед нами был длинный коридор, под сводом которого висели едва различимые тусклые лампочки, вкрученные в голые патроны, и из них густая удушливая темнота выжимала жалкий и, казалось, липкий желтоватый свет. Справа по ходу прохладно серебрились изолированные фольгой длинные теплопроводы, по которым Жора время от времени приветственно похлопывал правой рукой, мол, свои идут, все в порядке. Когда впереди возникала очередная преграда, Жора дожидался меня, а иногда даже брал за руку, чтобы не тратить слов, и вел за собой, как слепого. Мы шли по этим подземным лабиринтам минут пять-семь, а мне показалось — целую вечность. Наконец Жора открыл дверь.
— Заходи… 
Это была не баня, но и не храм науки.
— Слушай, — сказал Жора, как только мы вошли, — ты, говорят, скрестил там ужа и ежа и наладил производство колючей проволоки? Гоголь-моголь будешь?
Он нисколечко не изменился: та же суточная небритость на щеках, тот же тихий тембр голоса, та же чарующая улыбка... Даже синяя шерстяная кофта — та же! У меня мелькнула мысль, что она приживилась к Жоре, и он может снять ее только с кожей. Но он стал и немного другим.
— Привет, — сказал я, — ты по-прежнему тяготеешь к подвалам и темноте?
Мы уселись в какие-то старые кресла.
— У тебя, и правда, получилось что-то с генами черепахи? — ответил он вопросом на вопрос. — Мы читали в «Science», что твои мышки прожили в полтора раза дольше, чем обычные, это правда?
— Я же тебе звонил.
— Мало ли...
— Все газеты пестрят… — начал было я.
— Я еще Чехова не всего прочитал, — оборвал меня Жора.
Он нашарил рукой какой-то тумблер на стене и включил несколько мощных ламп. Сразу стало светло, что даже глаза невольно прищурились. Спрятаться было некуда. Жора смотрел на меня своими синими (я надеялся) глазами и улыбался. Я чувствовал себя как на допросе. Мы так и не обменялись рукопожатием.
— Расскажи…
— Выключи, — попросил я.
Он снова щелкнул тумблером, и я облегченно вздохнул.
— На, ешь, — сказал он, и придвинул поближе ко мне мерный цилиндр с кедровыми орешками. — Гоголь-моголь будешь?..
— Я бы съел сейчас жареного цыпленка.
— Цыплята еще только клюют пшено. Что нового?
— Перестань, — сказал я, — ты все знаешь.
Теперь я сидел и осматривался: огромная комната без единого окна, под ногами бетон, стены оштукатурены, в дальнем углу — кабина грузового лифта... Все пространство уставлено огромными деревянными ящиками, некоторые уже разбиты и из них виднеются части сверкающего лабораторного оборудования.
— Слушай, — сказал я, — что это?..
Жора не обратил внимания на мой вопрос.
— Знаю, — сказал он, — но я хотел бы услышать это от тебя.
Я коротко рассказал все, как было: гены кедра, черепахи, бабочки-однодневки… гетерогенный геном, что еще? Я уступал под его натиском, но рассказывал, конечно, не все. Никакой Азы не было и в помине. Не хватало еще и ее сюда приплести. Я темнил? Да нет. Мы же об Азе не напечатали ни строчки. Ни в «Nature», ни в «Science». И было бы ошибкой обличать меня в двоедушии.
— Граба, — поправил меня он, — гены граба…
— А я что сказал?
Он привычно дернул скальпом, и я тотчас узнал нашего Жору.
— При чем тут твои бабочки, мы говорим о шимпанзе.
— Ну да?
Если честно — я запутался в этих экспериментах. Их было столько проведено и с генами дуба, и граба, и какой-то сосны, и черепахи — самые разные комбинации в самых невероятных условиях… И на бабочках, и на мушках, и на мышах, и на крысах… Даже на обезьянах в Сочинском питомнике… Там Санька Воеводин, помню, пытался… Я и правда не помню, какие результаты и где мы опубликовали.
— Не темни, — сказал Жора.
У меня и в мыслях не было что-либо таить от него! Об этом не могло быть и речи! Я был настолько полон признательности и уважения к Жоре, что не мог что-то скрывать от него. Но обо всем рассказывать — не хватило б жизни! Я попытался как-то оправдаться, но он взял меня за руку.
— Да ладно тебе…
Затем он подвел меня к своему модулю.
— Вот смотри. Мы тут побеждаем рак, и скоро он упадет к нашим ногам. Как думаешь, упадет?
Я увидел новенький, с иголочки, шведский дезинтегратор тканей, предназначенный для испытания биологически активных химических соединений.
— Прямо с выставки, — хвастался Жора.
— Ух, ты! — сказал я.
Он взял трубку и стал набивать ее табаком, долго после этого раскуривая. Я не переставал удивляться: Жора никогда не курил трубку! Затем он водил меня от прибора к прибору, рассказывал и рассказывал об открывающихся перед ним возможностях теперь — наконец-то! — обеими руками вцепиться в горло непобедимому раку и душить его, душить... 
— А вот наша гордость — модуль с биодатчиками, обыкновенный планктон…
— Планктон?..
— Да, планктон, память которого…
— Память?..
Оказалось, что память какого-то там планктона способна обнаруживать подводные лодки врага. И Жора (это была секретная разработка, спецзаказ военного ведомства) с удовольствием гонялся за ними под волнами мирового океана и обнаруживал, что, видимо, доставляло ему немалое удовольствие. 
— Слушай, — снова спросил я, — но как здесь можно работать? Это же Москва, а не какая-то там Хацапетовка... Определенно!
— Нам строят испытательный полигон, — сказал Жора.
— Что читаешь? — кивнул я на толстую синюю книгу в его руках
Жора молча показал мне обложку.
— «Улисс». «Улисс!». Как его можно читать?!. — Воскликнул я. Это же не Донцова или Головачев! Это даже не Кандзибуро Оэ!
Жора только улыбнулся.
Когда я был наспех ознакомлен со всем арсеналом борьбы с раком и вражескими подлодками, мы снова уселись в какие-то драные кресла, он посмотрел мне в глаза и задал свой главный вопрос:
— Как там мои Натальи?
В Москве он жил один, и ему, я знал, не хватало его Наташ. Он, конечно, звонил им, но разговаривающий пластик не мог заменить блеска их глаз и задорного смеха. Я это прекрасно понимал. Я стал рассказывать все, что о них знал. Жора слушал.
— Ладно, — вскоре прервал он меня, — хватит. Гоголь-моголь будешь? Яйца свежайшие, из соседней деревни.
Это был золотой вопрос!
— Давай свои яйца, — согласился я.
 
ГЛАВА 7
Я ни словом не обмолвился ни об Азе, ни о нашем клоне, ни о своих собственных клеточках, которые я собирался клонировать. Это были мои козыри, сюрпризы для Жоры.
— У тебя денег не хватит, — отшутился я.
Казалось, он не слышал меня, молча уплетал креветки и загадочно молчал. А я не выкладывал своих козырей.
— Если нам удастся хоть на два-три года продлить жизнь...
Я изредка, под настроение, брал в рот дымящуюся сигарету, делая вид, что курю. 
— … и мы станем дружить против старости вместе, — говорил Жора.
Голова гудела не только от пива, но и от избытка чувств и тех сведений, что удалось ей схватить за истекший день. Надо сказать, я не терпел прокуренных помещений и пиву всегда предпочитал чай или кофе, или мороженое с кислым вином, густую терпковатую фанту. От его предложения выпить водки меня просто передернуло, для борьбы с подступающей тошнотой пришлось призвать на помощь все свои силы. Захотелось выскочить на свежий воздух, я готов был даже мерзнуть, однако единственным спасением для меня стал туалет, где удалось несколько раз освежить лицо холодной водой из крана. А Жора сидел за столом, как новая копейка. Никакое пиво его не брало. Он снова долил доверху мой едва отпитый бокал.
— Знаешь, — сказал он с досадой в голосе, — а у меня тут ни черта не получается. Современнейшее оборудование, любые реактивы, филигранная техника, ты же знаешь, и ни-ни... — По соседству с нами что-то весело звякнуло, Жора на секунду замер, прислушиваясь, затем продолжал: — Все, кажется, делаешь правильно, но результата нет.
Мы помолчали, я сделал маленький глоток и бросил в рот соленый орешек. Вдруг мне вспомнилась Аня! Вспышка молнии, миг!.. И все.
— А денег, — продолжал Жора, — у них немеряно. За лишний год жизни они отдадут золото партии. Они...
— Как это «лишний»?
Жора только хмыкнул, а я поймал себя на мысли, что забыл даже, как Аня выглядит. Почему она вспомнилась мне?
— Ты же понимаешь, что по фенотипическим проявлениям можно узнать, что ждет человека через месяц, через год...
Я кивнул: конечно.
— Сейчас стало модным говорить о конце генетического кода. Чушь, конечно, собачья — у кода не бывает конца. Исчерпывается лишь источник генетической информации, что-то там скукоживается и дохнет. Все на свете когда-то кончается. А ты, мне кажется, умеешь продлить то, что сегодня должно кончиться, верно?
Я слушал.
— Лишняя жизнь — это то, что осталось после того, что неизбежно кончилось. Я полагаю, тебе не надо объяснять, что… Тут и дураку ясно…
— Ясно-ясно, — сказал я и улыбнулся, — очень понятно.
Жора тоже улыбнулся, откинулся на спинку стула и закурил.
— И мы это «осталось» можем пощупать. Верно? И контролировать. Верно?
— Никаких сомнений.
Жора снова облокотился на стол и уперся в меня взглядом.
— Вот мы тебя и продадим, а? У них денег — не-ме-ря-но, — повторил он еще раз, — ты понял?
Мы помолчали. Я не знал, что ему ответить. Продлить жизнь клетки, бабочки или мышки, за это я мог бы взяться, но я не имел ни малейшего представления, как увеличить на один-единственный день жизнь человека. На час, на минуту! Он встал, я за ним, мы оделись и вышли на улицу. Арбат сиял огнями, улица уже была пуста, по  проспекту, шурша на большой скорости, мельком прошмыгивали поздние машины. Мы остановили такси и… вскоре уже сидели в креслах его квартиры. В тот вечер он предложил мне участвовать в разработке способов продления жизни крупным властьпредержащим персонам — из верхушки страны.
— У меня есть один генерал, — сказал он, — ты ему понравишься. Определенно!
Я — человек трезвый, и сначала принял это предложение за шутку, поэтому остался далеким от намерений нравиться какому-то служаке. Я понимал, что просто так к членам правительства никого не подпускают.
— Можно, — отшутился я, — если они захотят жить лет по сто.
— Я не шучу, — ответил Жора.
 
ГЛАВА 8
Продление «лишней» жизни кого бы то ни было не входило в мои планы. Меня ждали мои клеточки, и я не собирался их предавать. Но предложение Жоры заинтриговало, ведь деньги на дороге не валяются. Да и возможность заниматься любимым делом вряд ли кого-то оставит равнодушным, особенно в наше время.
— Я подумаю, — сказал я.
— Ты ни в чем не будешь нуждаться, — с нажимом уточнил Жора.
— Я подумаю.
— Ты пойми, у тебя будет...
Я поймал себя на мысли, что Жора, никогда никого ни о чем не просивший, уговаривал меня стать его соратником в борьбе за жизнь высокопоставленных особ. Он изменился?
— Ладно, утро вечера мудренее, — согласился было я, — давай все взвесим завтра, на свежую голову.
— Но как тебе удалось провернуть дельце с Нобелевской?..
— Сам не знаю.
Было за полночь. 
— Ты так ничего и не придумал с этническим оружием? — неожиданно спросил он.
Я сказал, что мне было не до оружия. Он кивнул, мол, я тебя понимаю, снял телефонную трубку и набрал номер. Затем стал с кем-то говорить.
— Он у меня, — сказал он, — утром я его привезу.
Я чувствовал себя совсем разбитым.
— Завтра в десять нас ждет генерал.
— Слушай, — спросил я его в лоб, — скажи правду — зачем я тебе?
Жора ответил не сразу. Сперва он достал из тумбы стола два граненых стакана и полбутылки «Пшеничной». Затем произнес просто:
— Ты тот, кто мне нужен.
И разлил водку в стаканы. Это был его тост, и я не мог за себя не выпить.
— Понимаешь, — признался потом Жора, — мне нужно, чтобы ты прикрывал меня с тыла. И я должен быть уверен, что ты не воткнешь мне нож в спину.
По правде сказать, такое признание тешило мое самолюбие.
Я лег в постель. Страдая от тошноты, долго не мог уснуть, а утром проснуться. 
И вот генерал! Дородный, толстотелый и носатый детина с желтыми жадными глазами, исправно возникший около меня, задал несколько вопросов, ответы на которые его удовлетворили. 
— Между прочим, — сказал Жора, кивая в мою сторону, — он претендент на премию Нобеля.
— На премию чего? — спросил генерал.
— Ничего, — сказал Жора.
— На Нобелевскую, что ли?
— На Бабелевскую, — передразнил его Жора и предложил: — выпьем?
Мы выпили по рюмке коньяку.
Мои жизненные планы генерала не интересовали, и мои клеточки, слава Богу, никому не были нужны.
— Подготовьте список всего необходимого и напишите план ваших действий на ближайшее будущее.
— Ты так и не досказал про новый «Титаник», — говорит Лена.
— Успеется…
 
ГЛАВА 9
Август стоял жаркий, асфальт просто плавился под ногами, а в неподвижном воздухе висели запахи гари. Потом зной ушел, и с начала октября зачастили дожди. Вот тогда я и переехал в Москву окончательно, только к холодной осени. 
Жора, как и прежде, был влюблен в свое дело, и с этим Москва ничего поделать не могла. Ничто на свете не интересовало его больше, чем наука. Он был предан ей, как галерный раб веслу, как пес хозяину. Ни деньги, ни слава не могли похвастать, что он откликался на их призывы. Он боготворил свои клеточки, собственноручно кормил их, холил и лелеял, разговаривал с ними на языке взаимопонимания и любви, он даже спал, безраздельно деля с ними свою жизнь. Слово «биодатчики» чаще всего звучало в его речи. Чего он только не напридумал, каких только биомодулей на основе реакций отдельных клеток и фрагментов тканей не понасоздавал, чтобы вооружить человечество новыми инструментами для тестирования окружающей среды, насыщенной как вредными, так и полезными веществами, и их композициями. Эти модули были его дополнительными рецепторами, обострявшими слух и зрение, нюх и вкус, повышавшими чувствительность его кожи… Одним словом, они были надежным подспорьем в оценке всей той грязи, которую веками нагромождал вокруг себя человек, порабощавший природу в попытке выхолостить ее недра и не настроенный ждать от нее милости. Вокруг него всегда было много молодых людей, с кем он щедро делился знаниями. Все признавали в нем вожака: женщины безрассудно влюблялись, а мужики подчас искали у него защиты. 
Лаборатория была его царством, империей. Здесь все было подчинено его воле и пропитано его духом. Везде можно было видеть хитроумные приспособления, собственноручно изготовленные штучки: установки, модули, узлы, детали. При том, что помещение было просто набито самой современной импортной аппаратурой. Но он и ее дорабатывал, улучшал, упрощал, совершенствовал. Здесь он спорил с матушкой-природой. Он хотел ее победить? Нет, конечно! Улучшить, усовершенствовать. У нее ведь немало изъянов, требующих, по его мнению, правок и доработок. Он спорил с Богом? Этого никто не знал. Вряд ли он мог бы на это решиться. Здесь была его мастерская по поиску путей к вечной жизни. Жора был абсолютно уверен, что ему, влюбленному в свое дело, вооруженному до зубов новейшими приборами и технологиями и знающему что и как делать, вот-вот это удастся. Ему удастся задвинуть куда подальше колченогую старушку с косой, если вообще не дать ей хорошего пинка под зад. Чтобы и дух ее выветрился. Он пока не верил в воскрешение мертвых, но победа над смертью не вызывала у него ни малейшего сомнения. И ему многие верили. Вся Москва устремлялась к Жоре.
О Риме теперь и думать забыли, все пути вели к Жоре.
Ирузян, Чайлахян, Салямон, Симонян, Шабад... Светила советской биологической науки и мастера научных интриг рвались в «Лумумбу», чтобы увидеть своими глазами то, о чем гудел ученый мир: рак побежден! Раковая клетка, этот чудовищный черный ящик, приковала к себе взгляды ученых всех стран. И вот Жора дал ей увесистую пощечину, бросил ей вызов. Я видел, что живется ему здесь нелегко и удовлетворения он ищет в работе, стараясь освободиться от нелегкого груза собственных мыслей. В том, что рак является порождением рук человеческих, его, человека, издевательством над природой, не было никаких сомнений. Плохо живет человек: грязно, пошло, жадно, криво… Не дружит с природой, с Богом, вот и рак, вот и СПИД… Идеи ученых оставались идеями, писались статьи и книги, на многих международных симпозиумах озвучивались целые теории, но практическое воплощение этих идей принадлежало Жоре. Его воистину золотые руки творили чудеса. Успехи молекулярной биологии давали надежду на спасение человечества от грозной болезни... 
Переехал к Жоре и я. 
Не то чтобы Жора не мог без меня обойтись — он нутром чуял мои способности заглядывать в мир молекул и клеток. 
Иногда я тайно подмешивал в наши композиции куски каких-нибудь генов и тогда Жора был вне себя от радости:
— Я же говорил, — восклицал он, — что сперма кита активнее рога оленя!
Он даже не догадывался о том, что гены черепахи (белесоватый порошочек, напоминающий гипс или сахарную пудру) делали свое доброе дело.
 
ГЛАВА 10
Однажды Юля пришла ко мне с рекомендательным письмом своего наставника и кумира, режиссера С., одного из немногих, собственно, Жориных друзей, которому Жора как-то вскользь рассказал идею и который, тотчас уловив ее суть и значение, сказал ей: «Сними это». Это было в июле, когда никакая тень не спасала от сорока¬градусной городской жары, асфальт плавился под ногами. Я куда-то спешил, и мы не успели толком разглядеть друг друга. Вот письмо. Да, конечно, я хорошо знаю Сокурова (а кто же его не знает?!), я прочту и письмо, только завтра, завтра, запиши мой телефон. Тогда я только заглянул ей в глаза. Потом ночью они мне не давали покоя. На следующий день я признался себе и обвинил Юлю в том, что ее глаза украли у меня сон. Она ничего на этот счет не сказала, присела на край кресла и попросила найти письмо.
К нам постоянно заглядывали, входили, задавали какие-то вопросы, выходили, сновали как на блошином рынке, всем вдруг я стал нужен; она сидела молча, глядя в окно, никому не мешая и не пытаясь изменить такое положение вещей. Я заметил, что время от времени она с любопытством рассматривала меня, а когда стал пиликать телефон, сняла трубку и коротко бросила: «Он вышел». И телефон больше не звонил.
Из вопросов, которые мне задавались, и из моих ответов, она не могла, конечно, представить себе мою жизнь, тем не менее, когда мы остались вдвоем, она спросила: “Вам это интересно?” — “Что?” — “Ну, все это?..”. Я только многозначительно улыбнулся, но она не поддержала моей улыбки. Рабочий день кончился, все разбежались по своим делам, как тараканы. Теперь мы могли бы обсудить ее проблемы, но разговор не получался, я думал о своем, и она ни о чем больше не спрашивала. Я предложил кофе, она отказалась. Зато мне удалось хорошенько рассмотреть ее — ничего особенного. Хорошенькая. Хрупкие плечи, тонкие руки, красивая шея, ключицы... Ничего примечательного. Глаза! Правда, глаза, да, глаза!.. Я не выдерживал этого взгляда! Вот так штука! Почему я решил, что она — дар судьбы? Я не мог себе этого объяснить. Всякая логика и попытки понять, в чем тут дело, были бессильны. Вот так штука! «Хорошо, — сказал я, — приходите», не совсем понимая, что она может сейчас снимать.
«Вам это интересно?» Что она может понимать в моих интересах?
Позже, провожая ее до лифта и прощаясь, поскольку мне нужно было остаться на работе, я предложил встретиться завтра. Я поймал себя на том, что чуть было не чмокнул ее в щеку, как близкую женщину. На это она улыбнулась, открыто глядя мне в глаза, и нажала кнопку. Двери лифта закрылись у меня перед носом, и какое-то время я стоял в задумчивости. Потом вызвал соседний лифт и уехал домой. Письмо я так и не прочитал. Я не стал также звонить Сокурову, чтобы выяснить содержание письма, я понимал, что все дело в ней, а не в письме. Ночью сна снова не было.
На следующий день я сам позвонил ей рано утром и спросил, не у нее ли письмо. «Вы его сунули в книгу» — «В какую?» Она согласилась приехать после пяти, чтобы найти это злополучное письмо. Потом была моя пресс-конференция, на которой она снова спросила о духометрии...
И вот уже море плещется у наших ног...
 
ГЛАВА 11
Надо сказать, что в Москве я скучал без своих ребят, даже будучи с Жорой. Состояние было такое, будто ты потерял ногу или руку, ослеп на один глаз или оглох на одно ухо, будто из тебя вытащили жилы… К тому же меня просто допекала мысль о клонировании. Самого себя или кого-нибудь из своего обширного банка: Тамары, Юры, Шута, даже Жоры или его генерала, успевшего наследить своими курчавыми волосами, не говоря уж о следах пальцев, которыми он щупал все, что попадалось под руку. Он как раз был из тех, кто не поверит, пока не пощупает, не понюхает, не возьмет на зуб. Впрочем, зачем мне нужен был клон военного? Генерал — это генерал, это узкий профиль деятельности. Чистейший исполнитель. Сигнал — рыба, сигнал — рыба… Так воспитывают рефлекс Павлова у животных, например, у дельфинов. Помню, когда Архипов привез нас — Жору, Лесика и меня — летом на биостанцию в Кара-Даге, мы не могли оторвать глаз от этих красавцев, которых с рук кормила белокурая аспиранточка из МГУ. От ее красоты мы вообще слепли. Потом, вечером, они с Архиповым (часто до утра) обсуждали результаты эксперимента. А мы втроем только облизывались. Но больше всего на свете меня привлекала мысль о гетерогенном геноме. Я не верил, что Аза — моя последняя попытка создания человека, скажем так, хорошо управляемого феноменологически, и, как мечта и надежда, — человека совершенного: Homo perfectus или perfectum, я до сих пор не силен в латинских окончаниях.
— Perfect — это обыкновенный английский, — заметила Лена.
— Все равно. Так вот: я жил этой мечтой!
 
ГЛАВА 12
Чтобы не умереть от скуки, мы моделировали самые распространенные болезни пожилого возраста: стенокардию, инфаркты, инсульты, рак... И всякие там склерозы, простатиты, геморрои, даже тугоухость и подслеповатость…
И рак!
— Жаль, что мы не можем вызвать у крыс плоскостопие и моделировать лысину, — шутил Жора, — мы бы победили и эти болезни.
Единственным, кто нас торопил, был генерал. Он не мог ждать месяцами, поскольку жизнь ни на мгновение не прекращалась, она струилась, как вода из воронки, и невозможно было предугадать, что будет с нашими высокопоставленными подопечными через час, через день... 
А Жора просто издевался над нами! Он вычитал где-то рецепт «эликсира жизни» от какого-то алхимика аль-Кубарийя, придуманный для арабского халифа Гаруна аль-Рашида, и повторял его слово в слово по всякому поводу, когда у нас возникали трудности:
— Взять жабу возрастом десять тысяч лет, летучую мышь тысячи лет, высушить и пить порошок с молоком столетней кобылицы…
— Но где взять в Москве та-акую кобылицу? — спрашивал в тон ему Вит.
Жора улыбался:
— Здесь их как грязи…
Я, конечно, тоже не сидел, сложа руки. Мало-помалу мне удалось оборудовать для своих клеточек уютный уголок, где они чувствовали себя просто прекрасно. Я регулярно заглядывал к ним, и мы вели тайную беседу о вечности. 
— Что ты тут лепишь? — спрашивал иногда Жора, разглядывая мои приспособления и всякие там подпорки и пристежки для культивирования клеток.
Я отшучивался или принимался дотошно рассказывать в расчете на то, что он отстанет, ибо никогда не выслушивал мои речи до конца. И он опять не выслушивал. 
Шли дни, месяцы. Пробежали весенние ручьи, прогремели майские грозы. Как-то вечером позвонил генерал. Жора поднял трубку. Он долго слушал, кивая и пытаясь вставить в разговор хоть слово, но генерал не умолкал. Жора, как всегда, когда генерал упорствовал, положил трубку на стол, взял сигарету и произнес:
— Твой генерал.
Мы давно ждали этого вторжения и были к нему готовы. Жора прикурил сигарету, посмотрел на часы и, снова взяв шумевшую трубку, выпустил в нее дым.
— Хорошо, приезжай, — сказал он, — у нас все готово.
Я вопросительно смотрел на него, ожидая разъяснений, но Жора молчал.
— Ну вот, — наконец произнес он, — начинается настоящая работа, так что радуйся, братец мой. 
— Что было нужно твоему генералу?
— Прихвати с собой все, что потребуется, — вместо конкретного ответа сказал Жора.
Он встал со стула, одернул полы своего грубо-тканного свитера, как полы мундира генералиссимуса, и сказал: 
— Мы едем на рак!
«Мы едем на рак!» Он произнес эту фразу так, как когда-то наши князья, угрожая врагу, бросали вызов: «Иду на вы!». 
На следующий день мы уехали в клинику, где нас ждал пациент. Портативный набор для полевой медицины был в полной боевой готовности. Он умещался в обычном кейсе, который всегда в таких случаях был при мне.
— Не забудь свой коктейль, — предупредил Жора.
Я посмотрел на него.
— Да, — сказал Жора, — видимо, и твой час пробил. 
Он доверил мне приготовить такую композицию генов, которая, по моему мнению, поднимет на ноги больного. «А если не поможет?», — подумалось мне, но я тотчас отбросил сомнения. 
Через полчаса мы были на месте.
— Рак, — произнес Жора одно только слово, от которого у меня по спине не побежали мурашки: к этому я был готов.
Нас одели в белые халаты, шапочки, бахилы, прикрыли лица марлевыми повязками, привели к больному. 
Пока лечащий врач говорил, Жора, бросив короткий взгляд на больного, подошел поближе ко мне и шепнул на ухо:
— Он — не жилец.
Наш генерал — статуя в белом — смотрел то на Жору, то на пациента, то на лечащего врача. Было видно, что он не в себе, что все эти разговоры его, человека действия, просто раздражали. Зачем разговаривать?! 
В наступившей тишине раздавалось только зудящее жужжание кондиционера..
— Мы останемся здесь вдвоем, — приказал Жора, кивнув в мою сторону, и врач с радостью ретировался, исчезнув за дверью.
Я мгновенно развернул свой прибор экспресс-диагностики, взял безвольную кисть больного и подложил под нее датчик прибора.
— Вижу, — сказал Жора, когда я оторвал взгляд от экрана и посмотрел на него. — Ты посмотри на его кожу, на ногти, на волосы... А глаза, а губы... Он — не жилец, — повторил он, — ты понюхай его… Это определенно!
Казалось, я тогда впервые узнал, как вонюч человек.
 
ГЛАВА 13
Нам удалсь вылечить этого пациента…
— Я смотрю на него, — рассказывал потом Жора, — определенно: он — не жилец. Я уже купил ему билет в рай...
На следующий день мы ввели ему в вену коктейль, содержащий не только гены экстренной помощи, но и гены секвойи. 
Мы были совершенно сбиты с толку. Наш пациент не только не умер, но вскоре потребовал нас к себе. Нас каждый день информировали о состоянии его здоровья, и каждый день мы с Жорой, боясь испугать судьбу, только подмигивали друг другу, ни словом не обмолвившись о нашем успехе. Прошел месяц, состояние больного заметно улучшилось, он уже рвался на волю, но мы не отпускали его из клиники. 
— Теперь мы с вами...
Наша надежда, что комбинация генов, упакованная в крошечные липосомки, найдет поврежденные клетки печени, сердца и дыхательного центра мозга пациента, заменив там поврежденные куски ДНК, и вскоре оздоровит каждую клеточку и всю его печень, великолепно оправдалась. 
Вероятно, заставили о себе говорить и гены долголетия — фрагменты генома черепахи и крошечные дозы (нанограммы), просто следы ДНК секвойи, и спермы кита. Жора раздобыл даже гены калифорнийской сосны, прозванной Мафусаилом и живущей вот уже пять тысяч лет. Этого мало: ему привезли из Швеции геном ели, возраст которой составляет восемь тысяч лет. Там ученые обнаружили три старые ели, которые стали первыми деревьями после ледникового периода.
— Интересно, — говорит Лена, — если бы вы намешали в свой коктейль и...
— Да! И вот ещё что! Мы сделали вытяжку из реликтовых бактерий, добытых из вечной мерзлоты. Мы думали так: если эти бактерии, пролежавшие десятки, если не сотни тысяч лет в этой самой мерзлоте, до сих пор живы, значит, они накопили в себе, в своей ДНК, хоть какую-то часть этой самой вечности и легко могут поделиться ею, вечностью, с нами, с людьми. Почему нет? Так и случилось! Бактерии ведь не так жадны, как люди. Все эти гены мы смешали и дали нашему подопечному. Коктейль получился что надо! И хотя подбор ингредиентов осуществлялся эмпирически, методом Жориного научного тыка, результат оказался ошеломительным. Впервые в жизни я почувствовал запах успеха. Да, это был успех, несмотря на то, что нас ждало в ближайшем будущем. Мы, конечно, не могли знать отдаленных последствий, но то, что мы видели живого и веселого партийного бонзу, радовало нас и вселяло надежду.
— Даже старческие пигментные пятна на морде исчезли, — удовлетворенно шепнул мне Жора, — глянь на его кожу: мальчишка, пацан!.. А какие юные полулуния на ногтях! 
— Теперь мы с вами...
О чем мог мечтать этот сухопарый семидесятитрехлетний старик, вырвавшийся из цепких объятий неминуемой смерти? 
— Слушайте, у меня прорезались коренные зубы, смотрите!
Он широко раскрыл рот, чтобы мы могли увидеть его немолочные зубы. И мы заглядывали, ударяясь головами, кивали: ага!
Отойдя от зеркала и бороздя, как утюг, взад-вперед ворс ковра, он размахивал руками и развивал свои стратегические планы. Вождь он и есть вождь. И выглядел лет на тридцать моложе. 
Он проводил нас до самых ворот.
— О, если бы еще раз влюбиться! — неожиданно сказал он, закатив глаза и воткнув руки в небо.
— Завтра, — пообещал ему Жора, — завтра это непременно случится. Определенно!
 
ГЛАВА 14
Мы должны были четко представлять себе, как ведет себя каждый ген, каждый фрагмент ДНК баобаба или черепахи, индийской кобры или африканского льва. И для этого нам нужны были клеточки, наши клеточки, нежные комочки пульсирующей жизни. Жора оказался прав, сказав однажды: «Мы лезем со своим желанием знать порядок вещей в промыслах Бога, но нам никогда не выведать правду жизни». Это было сказано давно, но я всегда помнил этот невеселый Жорин тезис. Правда, никогда, до самого последнего времени, не придавал ему значения. Вера в то, что нам впервые удастся ухватить Бога за бороду, жила во мне удивительно долго. 
Итак, нам понадобились клеточки. Это радовало: наконец-то я займусь своим делом! Да, нам понадобились точные, можно сказать математические, знания о тех биологических процессах, которые проистекали в клетках и тканях, и в органах, и в целом организме, когда мы подвергали их тем или иным экспериментальным воздействиям. Квантификация, иными словами — количественная оценка состояния внутриклеточных молекулярных процессов или психики человека, стала для нас тем Рубиконом, который предстояло преодолеть. Сколько чего? Вот вопрос вопросов, на который должно найти ответ. Сколько ума, чести, совести, сколько злости и гнева, счастья или любви у Майкла Джексона или Жаклин Кеннеди? Сколько генов добра или долголетия? Как управлять этим «сколько»? Эти вопросы торчали в мозгу, как ножи в сердце, как бревно в глазу, как крик в ухе. Мы, конечно, не провозглашали их вслух, не произносили всуе, мы носили их молча, как носят траурную повязку, не позволяющую думать ни о чем другом, кроме случившейся невосполнимой утраты. Мы, в самом деле, ничего не теряли, но до сих пор ничего и не нашли. Если не считать нашего пациента. Он стал ярким свидетельством того, что мы на правильном пути.
— Честно говоря, — удивлялся Жора, — я до сих пор не верю в твои гены.
Я верил!
— Если бы мы ввели ему вместо генов твоей секвойи мочу белой вороны или яд гюрзы, он бы так же прекрасно сегодня каркал. Хотя его проросшие, как горох, зубы заставляют задуматься. 
А я верил!
 
ГЛАВА 15
Латыш Михаил Николаевич предложил нам возродить монархию, завести царя. Оказалось, что он никакой не латыш, а исконно русский человек, российский князь, отпрыск августейшего рода с крепкими монархическими корнями и здоровыми царскими генами, без сомнения, вызванными к жизни нашим вмешательством и рижским бальзамом. Голубая кровь! 
Теперь мы даже сожалели, что пришлось ее разбавить генами пресмыкающегося и даже далекого заморского дерева, но без этого, оправдывались мы, вряд ли бы он выжил.
Он не переставал повторять:
— … и теперь мы с вами оживим монархию…
— Мы?..
Жора не мог не уточнить этого.
— Сударь, я в восторге от вашего вмешательства, — сказал он Жоре. — Вы снова пробудили во мне желание навести здесь порядок, восстановить status qvo и наладить жизнь. Все должны знать, кто есть кто, и теперь мы с вами...
Его «сударь» не прозвучало фальшиво. Мы сидели в плетеных креслах на даче будущего царя и недоумевали: зачем нам все это? Только потом, с тех пор прошло несколько лет, мы поняли, как в нашем подопечном проявились вдруг царские замашки.
— А вы не боитесь, — сказал Жора, — что сегодня...
Наш Латыш улыбнулся:
— Милые мои, — сказал он, — от страха меня освобождают мои годы.
Он вдруг остановился и, сорвав листик березы, стал жевать его.
— Взгляни на чудо, которое мы сотворили, — улыбнувшись, шепнул мне Жора. — Скажи, сколько в нем человека, акулы или черепахи? Сколько саксаула или как там ее, твоей секвойи?.. Он лев или дуб? Или коза? 
— Козел, — вырвалось у меня.
Жора кивнул и улыбнулся:
— Сорви ему еще веточку... Пусть жует.
А царь тем временем уже властно шагал по песочной аллее, смело рассуждая о путях преобразования жизни в стране. Нет, не было никакого умопомешательства, произносились вполне здравые и разумные речи.
— Прежде всего мы должны...
Нужно было как-то выбираться из этой ситуации. Смешно было даже думать о нашем участии в какой-то революции, какой-то политической возне, военном перевороте или смене власти путем тихих бархатных или атласных демократических преобразований. 
Наш монарх встал и, ни слова не сказав, направился в соседнюю комнату. Прошло несколько неловких минут, мы сидели в тишине и чего-то ждали. То, о чем наш пациент сегодня поведал, привело нас в замешательство. Такого поворота событий никто не ждал. 
Вскоре он появился с какими-то бумагами в руке, уселся на прежнее место, коротко посмотрел на меня, затем на Жору.
— Вот что, — сказал jy после этого, — я знаю, что предоставлять вам право делить между собой вознаграждение за труд — значит поссорить вас, если не сделать врагами. Можно было бы это проверить, заплатив вам одним чеком. 
Помолчал секунду-другую, затем, не меняя позы, вытянул правую руку вперед, а в ней между указательным и безымянным пальцами были небрежно зажаты две аккуратные кремово-желтые прямоугольные бумажки.
— Здесь по три миллиона...
Мы сидели, не шевелясь, пораженные этим царским жестом.
— Долларов США, — прибавил он. — Итак, держите…
Рука, зависшая перед нашими лицами, разделила нас с Жорой на два лагеря. Михаил Николаевич вдруг чуть-чуть приподнял ее, и мы с Жорой уперлись взглядами друг в друга. Секунду царила тишина, затем он произнес:
— Держите же!
Ослушаться было невозможно. Нам пришлось встать и обоим сделать шаг вперед, чтобы каждому достался хрустящий чек. Но вот сценка была нами блестяще исполнена, и Михаил Николаевич остался доволен своей режиссурой.
— Каждый из вас будет получать в качестве новогоднего подарка по миллиону, — произнес он, мы же только молчали. Выдержав паузу, он продолжил: — И это будет продолжаться ровно столько лет, сколько я буду жить. Надеюсь, вас не обременят такие условия. 
Мы вышли на улицу с чеками в руках, Михаил Николаевич проводил нас до черной чугунной калитки.
— Чеки-то спрячьте и будьте здоровы, — сказал он, — я вас найду.
Мы шли по лесной дачной бетонке, солнечные лучи еще пробивались сквозь толщу сосновых крон, но день уже качнулся к ночи и все наши вечерние планы оказались перечеркнутыми.
— Ну, что скажешь, Парацельс? — после некоторого молчания спросил Жора.
И мне ничего не пришло в голову, чтобы отшутиться.
— Вот мы и получили свои желтые билеты.
Это были мои первые большие и, я полагал, бешеные деньги, которые невозможно было не то что сосчитать, но и уместить в любом из моих самых больших карманов. Такие деньги требовали к себе внимания не меньшего, чем кожа стареющей жены президента. 
Пришлось хорошо покорпеть, чтобы эти доллары превратить в рубли. Выручил Вит!. 
 
ГЛАВА 16
Сперва новые заботы, свалившиеся как снег на голову, льстили моему самолюбию. Я с удовольствием тратил значительные суммы, доставляя неудовольствие своему окружению: стал покупать совершенно ненужные вещи, какие-то столы и кресла, и костюмы, и туфли, и галстуки, французский парфюм, и самые дорогие билеты в театр и на футбол. Мы с Жорой теперь ездили на средней руки новенькой иномарке, часть денег была пущена в дело (мы открыли бистро на Арбате), часть просто пылилась в банке, а еще часть шла в рост. Мы просто плевали на главную формулу жизни: тот, кто покупает ненужные вещи, вскоре станет продавать самое необходимое. Плевать мы хотели не только на мудрые изречения, но и на каноны умеренной жизни. Надоело жить в бережливости и нищете! Надоело быть скупердяем! Я стал другим человеком, у меня появились никогда не посещавшие меня прежде сумасбродные мысли о ночных клубах. Я купил себе тройку и стал заглядываться на молоденьких женщин, у которых просто нюх на хрустящие рублики... Я стал другим человеком. Жора тоже изменился. Мы таскались по каким-то гостям, поддерживали светские разговоры ни о чем, научились держать вилку в левой руке и ловко орудовали ножом. Мы стали другими, совершенно другими. И нам это нравилось. 
Но всему когда-то приходит конец. Однажды, проснувшись поздно вечером, чтобы снова убежать в праздную ночь, завязывая узел галстука перед огромным зеркалом во всю стену, я заглянул в собственные глаза и не поверил увиденному: пустота. Там разверзлась дыра, воронка, пропасть… В глазах не было ни одной стоящей мысли. Там не было даже намека на мысль. Я смотрел и смотрел — яма, просто вакуум. Ничто не напоминало о предстоящем великом подвиге, который еще недавно планировалось совершить в битве за долголетие, если угодно — за вечную жизнь. Пустота просто злобно зияла, бесстыдно и презрительно ухмыляясь, и эта ухмылка неожиданно сковала все мои движения. Я закаменел, не в состоянии двинуть ни рукой, ни веками. Теперь я и тот, другой, отраженный в зеркале, оба — гладко выбритые, с четкими проборами в набриолиненных волосах, с белыми отложными воротничками и в костюмах с иголочки — стояли друг перед другом в позах манекенов, каменные, с пустыми, как покинутые дупла, глазами. 
— Ты куда собрался? — спросил я свое отражение неоправданно громко.
Он тем же тоном возвратил мне вопрос. И я не нашел на него ответа. Я растерялся: в самом деле — куда? Я себе очень нравился, но вопрос был задан в упор и тот, кто отражался зеркале, ждал ответа. Я еще раз растерялся. Такое бывает: вопрос следует за вопросом, растерянность за растерянностью, удар за ударом. Бокс жизни, бой не шуточный. И я сорвал с шеи смеющийся галстук, сдернул с себя непомерно гордый пиджак, затем штаны и сорочку — так-то лучше! Затем спокойнее снял носки и остался только в трусах с въевшейся в жирненькое пузцо резинкой, с утлой грудью и уже покатившимися к полу плечами… Так-то лучше! Но и голому пустота моих глаз не давала покоя: и чего ты добился? Все осталось, как было. Пустота по-прежнему ухмылялась. Чтобы не сойти с ума, я забрался в холодную ванну. Как в прорубь. И тотчас выскочил из нее как ужаленный. И потом две недели болел. Да, простуда, грипп, аспирин, чай с малиной, горчичники… Я своего добился. Целых две недели неотступного думания — и я снова у зеркала, в трусиках. Еще круче обвисли плечи, пуще прежнего выдался живот, зато, и это ведь главное, ухмылка пустоты сошла. Теперь глаза жаждали света, их томил голод по порции свежей мысли, но и этого мало — они улыбались будущему. Взгляд снова искал наших баранов, о которых мы и думать, казалось, забыли… Я каким-то непостижимым образом сам того не ведая приближался к нашей Пирамиде. И к Клайму Палмеру с его «Титаником», к раэлитам, аннунакам и эллахимам…
Надо же!
Не ведая!
Иногда мне снилась Аза, а Аня — ни разу. Приходила и Тина…
— Тогда ты был в неё влюблен? — спрашивает Лена.
— В Аню?
Лена молчит.
— В Тину?
Лена улыбается.
— Знаешь… Похоже…
Теперь я умолкаю.
— А сегодня, сейчас?
— Ты же знаешь.
— А как же Юля?
— Сама знаешь…
 
ГЛАВА 17
— Ты слышала, конечно, нашумевшую в свое время историю с ГКЧП. 
— Да уж, слыхала.
— Мы отложили дела на другой раз, но… И вскоре снова окунулись в свои проблемы. А воспоминания о монархических преобразованиях в стране с нашим участием вызывали лишь легкую усмешку. Нам важно было знать одно: каково самочувствие нашего пациента? Ведь он был единственным источником нашего безбедного существования. На протяжении последних нескольких лет (до его отъезда за границу) оно было воинственно-восхитительным, и нам этого вполне хватало, чтобы быть довольными собой. И чем дальше мы жили, тем моложе и радостнее становился наш монарх. Своим вмешательством в его генофонд мы, вероятно, включили механизм ювенализации, омоложения всех его органов и систем и были поражены его непомерными аппетитами. Во-первых, и это было прекрасным подтверждением попадания в десятку, он стал есть как бычок, по часам набирая вес и заметно округляясь в теле. Заблестели глаза, исчезли морщины и складки и, конечно, зубы, прорезались новые зубы! Эти зубы и нас потрясли: такого эффекта мы не ожидали! 
— Извини, — сказал Жора, — я ошибся тогда: он — жилец!
— Похоже, ты прав, — сказал я.
— Ты всему виной, — продолжал он, дружески хлопнув ладонью меня по плечу, — я тебе этого не прощу.
— Я бы тоже никому не простил такое, — сказал я.
Не прошло и двух месяцев с момента нашего первого свидания с Михаилом Николаевичем, как он потребовал новые кроссовки и шорты. Мы не были свидетелями его побед на теннисном корте, но его водитель, привозя нас к монарху, по дороге взахлеб восхищался хозяином. 
— …он все больше играет с молодыми длинноногими кобылицами, а с недавних пор я стал привозить их к нему на ночь.
Он не возмущался, он радовался за своего патрона. Но невозможно представить себе, как радовались мы! 
— Не зря тебе дали Нобелевскую премию, — подтрунивал надо мной Жора, — я бы тоже не отказался.
— Ты свое еще получишь, — шутя, угрожал я.
И оказался пророком: все мы получили свое. По заслугам! Ни о какой Нобелевской пока и речи быть не могло. Не говоря уж о Пирамиде.
 
ГЛАВА 18
Михаилу Николаевичу в то время было семьдесят три. Как я уже сказал, он никакой не латыш — русский, русский! Скоро ему стукнет девяносто. Мы уже получили приглашение на юбилей, и поистине были восхищены этим дивом! Мы, конечно, никогда не забывали о нашем первом успехе (как такое забудешь!), и проблемы управления жизнью клеток, регуляции потоков текущей жизни поглотили нас настолько, что речь о возрождении монархии больше не возникала. Да и наш подопечный о ней больше не вспоминал. Мы просто росли, если так можно сказать, росли навстречу друг другу: он молодел, мы старели. 
— Вы старели?
— Представь себе.
— Почему же вы не воспользовались своими липосомами молодости для…
— А ты бы воспользовалась? Мы же не были уверены в том, что это действуют наши гены, наш гремучий коктейль. Как секвойя и черепаха могли запустить процесс ювенализации, двинуть время вспять? 
Мы ломали головы, но ответ найти не могли. Нужны были новые пробы, новые испытания препарата. В клинике. Мы, правда, втихомолку принимали коктейль нашего даосца — эликсир древних китайских монахов. Хочешь попробовать? Не могли же мы позволить себе стареть! Я и до сих пор… Мы давали его и нашему монарху. Генерал, наблюдая за тем, что происходит с Михаилом Николаевичем, просто сел нам на голову: давай!!! 
— Держи, — щедрым жестом как-то предложил ему Жора, — на, выпей…
— Что это? — спросил генерал.
— Здесь сперма девственника и тертый алмаз… Слезы гор.
— Не, — сказал генерал, отмахнувшись, — у меня есть наш, французский.
И привычным жестом вытащил из внутреннего нагрудного кармана мундира плоскую флягу нержавеющей стали, наполненную французским коньяком, отвинтил крышку и приложился к горлышку.
— Будешь? — он протянул флягу сперва Жоре, затем мне.
Мы отказались.
— Хочешь попробовать? — спрашиваю я у Лены.
— А правда в состав этого вашего эликсира входит сперма девственника?
— А как же! Человеческое мумие и эта самая сперма, и… Там сложный состав.
— Как же вы ее добываете?
— Хм! Сперму, что ли? Проще простого… Хо!.. Ясно же как! 
А знаешь, многие дамы, разные там стареющие жены крупных чиновников, артистки и, ты не поверишь, даже разного достоинства и калибра молодящиеся мужики, пронюхав, что у нас сперма льется рекой, платили неплохие деньги за наши мази, приготовленные на ее основе. Дамам особенно нравилась маска из свежей. Ведь гиалуроновая кислота очень эффективно пожирает всякий там старческий коллаген и щедро молодит кожу. После такой маски рожица становится пунцовой и морщины просто сползают с лица. Девки дуреют!..
— Вероятно, еще и от запаха, — предполагает Лена.
— Да-да-да! Надо же! Запах просто валил их с ног.
Мы пытались отговорить генерала от такого безрассудного применения коктейля методом научного тычка. Нет: давай!!! Хорошо, что состав препарата мы держали в тайне, а то бы… Не сносить бы нам головы. 
Михаил Николаевич вообще держал слово. Близился какой-то там новый год, и мы ждали очередной миллион.  Деньги, как известно, долго в карманах не залеживаются. Но если не дать им должного хода, они становятся непомерным грузом и тянут корабль благополучия на самое глубокое дно. Мы с Жорой тратили их как могли. 
Победам мы радовались, а проигрышам не огорчались. Пока однажды за пивом Вит не спросил:
— Откуда у вас та-акие деньги?
Наша бесшабашная жизнь стала бросаться в глаза.
— Хочешь заработать? — спросил Жора.
— Да, — сказал Вит просто, — хо-очу. 
И Жора, зная бульдожью хватку Вита, его умение прикладывать копейку к копейке, рубль к рублю и, не теряя ни минуты, бухнуть все сбережения без остатка в какой-нибудь завалящий коммерческий проект, сулящий получение хоть ничтожнейшей прибыли, отдал ему все наши деньги. Тотчас.
— Бери, — сказал он, — этого дерьма не жалко.
Вит был ошеломлен, ошарашен.
— Жо-ор, — сказал он, — ты меня просто пу-угаешь. Будь я на твоем месте...
— Садись, — предложил Жора, — пожалуйста!..
Между тем время шло, и этот другой раз наступил только лет через семь. 
Совсем недавно, в июле прошлого года, я был в Сиднее, и кто-то из наших мне сказал, что Михаил Николаевич...
— Умер?
— Что ты, что ты!.. Он цветет и пахнет! Он женился на двадцатилетней Санди.
— Санди?
— Кажется... Одним словом, мы нашли свою золотую жилу!
Свои собственные клеточки, привезенные сюда из подвала бани, я давно собирался пустить в дело. Сколько же можно было испытывать их терпение?! Я ждал удобного случая. Требовалось надежное лоно — здоровая крепкая женщина, которая согласилась бы выносить плод и, возможно, стать ему матерью. Найти б нашу Азу! 
Нет, сейчас бы я не стал рисковать незнакомками. Здесь, в Москве, дамы ушлые, с ними держи ухо востро. 
Нет, я бы не стал рисковать. 
Я все еще держал в тайне историю с Азой и ее малышом. Это была грустная история. И я прятал этот факт в темном чулане своей памяти и старался забыть к нему дорогу. И время от времени даже терзался угрызениями совести. 
 
ГЛАВА 19
Мысль о клонировании величайших умов мира не была для нас чуждой. Почему бы нам не вырастить Эйнштейна, Цезаря, Навуходоносора или, скажем, того же Шекспира? Или самого Льва Толстого!
Оставалась неразрешенной проблема получения животворной ДНК из умерших клеток. Скажем, клетки кожи Тутанхамона, Мао Цзэдуна или Пирогова не давали желанных всходов. Подвижки какие-то были, но до победы было еще далеко. Мы пытались это делать и в бане, а потом я пробовал в Москве…
Нам пришлось платить более двадцати тысяч долларов (22,6 тыс.) за зуб Наполеона, проданный с аукциона.
— Вы-ы сду-урели?! — пятил на нас свои рачьи глаза Вит. 
А Ирина только молчала, только удивлялась нашему мотовству.
А как мы гонялись за его членом!
— За чьим членом? — спрашивает Лена.
— Наполеона! За членом Наполеона! Ты знаешь эту историю?
— Нет.
— Мы напросились в гости к самому знаменитому коллекционеру Америки, разделявшему наши взгляды на жизнь. Это был профессор Колумбийского университета Джон Латтимер...
— Латтимер? Я слышала...
— Да, это у него среди наиболее интересных экспонатов коллекции находится и залитый кровью воротник Линкольна, и ампула с цианидом Германа Геринга.
— И...
— Да, и член Наполеона.
— Откуда он у него?
— Говорят, его отрезал священник, соборовавший Наполеона, и вот он какими-то путями оказался у Латтимера. Мы, конечно, отколупнули кусочек кожи. 
— Вы не могли упустить такой удачи! — Лена разводит руками.
— Так вот...
— Постой... Клонировать Наполеона или Мао Цзэдуна, на худой конец Ленина... Это я еще могу себе представить... Но короля Лира или Джоконду, — недоумевает Лена.
Нам удалось и это! Да-да!.. Мы легко вырастили клоны не только Одиссея и Пенелопы, Гаргантюа и Пантагруэля, Дон Кихота и Санчо Пансо… Да-да!.. Не только Ромео и Джульетты, Гамлета и леди Макбет, не только Тристана и Изольды, Юноны и Авось… Не только… Но и Франкенштейна, и Дракулу, и Мефистофеля… Многих…
— Но как можно?..
— Да! Было много трудностей. Но нам удалось вырастить клоны и князя Мышкина, и братьев Карамазовых, и Наташи Ростовой, и даже Улисса…
— Он-то вам зачем?
— И даже Айвенго! Уилфреда! И, конечно, Робин Гуда с Никитой и Алешей Поповичем! И… Как защитников слабых!
— А Илью Муромца? Но как же вам удалось?
— И даже Соловья!
— Но как же вам удалось?..
— И кентавров, и циклопов, и Медузу Горгону и даже единорога!
— Невероятно! И куда вы их дели?
— А вот смотри! С литературой понятно: Каждый герой имеет свою ауру! Так и каждый живой актер в живом спектакле. Представь себе, что Шакуров играет Брежнева. Или.. Или Женя Миронов князя Мышкина… Как узнать сколько кого в этом самом шакуровском Брежневе или князя Мышкина в мироновском Идиоте! Как узнать степень воплощения, а значит правдоподобности этих героев?
— Как?!.
— Я же сказал: квантификация ауры! Это так же легко, как…
— Ясно, ясно… Ваша квантификация подмяла под себя…
— Да! Только количественная оценка может высказать всю правду! Только! Количество страха, гнева, смелости, совести… Количество духа! Это — всенепременно!.. Квантификация Духа — вот мечта!
— Это понятно! Но как же…
— Не обошлось и без Франкенштейна… И всяких там всяких… То же и с картинами… Сколько чего в «Моне Лизе» или в «Крике» Мунка? Искренна ли ее улыбка или его крик?!. Теперь не составляет никакого труда… Да! Правда, были проблемы…
— Были противники?
— Ты права: весь мир восстал против клонирования человека. Во всех странах до сих пор принимают запреты. Церковь тоже против…
— Против чего?..
Мы не могли не согласовать с Церковью наши действия.
— И куда вы их всех подевали?
Если бы я мог все рассказать!
Я не отвечаю, перевожу стрелки на Жору.
— Слушай, — как-то солнечным утром воскликнул Жора, — разве можно запретить светить солнцу?! Ген теперь, как и атом, стал достоянием человека, и чем крепче будут запреты, тем сильнее будет желание познавать его силу. Это неизбежно — запретный плод сладок. 
— При-и-чем тут со-олнце? — спросил Вит, не расслышав. И попал под горячую руку. Казалось, Жорин скальп только и ждал зацепки, чтобы дернуться. Жора обрушился на Вита со всей силой. 
— Ген теперь — как колесо, как порох и пар, как крыло и турбина. Как расщепленный атом. И засунуть его обратно в бутылку уже никому не удастся. Попробуй новорожденного вернуть в утробу матери! Это — война. Мы открыли ящик Пандоры? Кто знает, кто знает! Вечная борьба добра и зла. Армагеддон! Победителем в этой схватке будет тот, кто овладеет силищей его величества Гена.
 
ГЛАВА 20
Мысль о клонировании величайших умов мира была для Жоры абстрактной, чисто теоретической мыслью, которую, по его представлениям, нельзя было воплотить в наших условиях. И зачем? Перед нами стояла иная задача — продлевать как можно дольше жизнь наших вождей. Как? Мы часто спорили на этот счет. Однажды Жора проронил несколько слов о том, что геном-де может служить прекрасной мишенью для наших атак, мол, если достучаться до его основ, научиться управлять его активностью, то жизнь можно длить бесконечно долго. Потрошитель нутра жизни, он, Чуич, конечно же, чуял это. Чуич! Другой раз, сидя в ночном вагоне подземки, нахлобучив на глаза свою старую заячью шапку с обвисшими ушами (он с трудом признавал обновки) и, казалось, совсем отрешившись от действительности, он вдруг что-то пробормотал про себя. В тот вечер мы были в гостях у Симоняна, вернувшегося из Штатов и до позднего вечера потчевавшего нас новостями прикладной генетики. Что-то было сказано и о клонировании. Жора, обычно без всякого интереса выслушивающий чьи-либо россказни об очередных победах науки, теперь просто заглядывал в рот Симоняну. 
— И они вырастили мышонка?..
Симонян рассказывал так, будто сам был участником экспериментов.
— А что случилось с пиявками?..
В тот вечер Жора был вне себя от услышанного. Мы уже проехали Кольцевую, мне казалось, он спал, полагаясь на то, что в нужный момент я его разбужу. Вдруг он резко повернулся ко мне и, подняв указательным пальцем шапку, посмотрел мне в глаза.
— Ты действительно что-то там скрестил, черепаху с дубом или корову с клевером?..
Я как раз думал о своих клеточках.
— Ты читаешь мои мысли?
— Да. Ты уверен?
Я не знал, зачем он это спросил. Жора, судя по всему, так и не смог поверить, что наш пациент выжил благодаря инъекции липосом, содержащих фрагменты генов секвойи. Или той швейцарской ели. 
— Ты уверен, — снова спросил он, — что все достоверно?..
— Об этом писали и “Nature”, и “Science”.
— Мало ли, — хмыкнул Жора, — я не все успеваю читать, да и не очень-то верю написанному. И ты же знаешь: я даже Чехова…
— Знаю, — сказал я, — не всего прочитал.
Жора кивнул.
Он никогда не важничал и не бравировал своим невежеством в отношении опубликованных новостей, но всегда жил в кипящем слое науки.
Ты думаешь, наши липосомы спасли монарха?
Я был в этом уверен.
— Слушай, что если нам попытаться создать клон нашего миллионера или, скажем, твой? Или мой?..
Он не мог не прийти к этой мысли.
— Как испытательный полигон, как модель!
Он смотрел мне в глаза, но не видел меня.
— Того же Брежнева...
— Ленина, Сталина, — сказал я.
Жора посмотрел на меня оценивающе. Он не принимал моей иронии. Я тоже не шутил.
— Я серьезно, — сказал он.
— Борю Моисеева, — сказал я и посмотрел ему в глаза.
— Мне нравятся хорошо пахнущие ухоженные мальчики, — ни глазом не моргнув, отпарировал он.
Мы рассмеялись.
Убеждать его в том, что я давно об этом мечтал, не было никакой необходимости. Мне чудились не только отряды маленьких Лениных, Сталиных и тех же Брежневых с Кобзонами и Табачниками, но и полчища Навуходоносоров, Рамзесов, Сенек и Спиноз, Цезарей и Наполеонов. И конечно, Толстых, Моцартов, Эйнштейнов… Ух, как разгулялось по древу истории мое воображение! 
— И это ведь будут не какие-то там Гомункулусы и Големы, — вторя мне, говорил теперь Жора, — не андроиды и Буратино, а настоящие, живые Цезари и цари плоть от плоти… И нам не надо быть Иегуде-Леве Бен-Бецалеле, верно ведь?
— Повтори, — сказал я.
— Иегуде-Леве Бен-Бецалеле, — выпалил Жора еще раз. 
— Верно, — сказал я и улыбнулся.
— Ты победил, — сдался наконец Жора, — этот твой сокрушительный победоносный царизм перекрыл мне дыхание. Полчища твоих полководцев и царей скоро выползут из преисподней и тогда...
Жора был не последний мечтатель. 
— Был?..
— Но и это еще было не все! Гетерогенный геном! — вот полет мысли, вот золотая ариаднина нить вечной жизни! Тем более что у нас уже был первый опыт — наш молодеющий на глазах миллионер.
Синие глаза Жоры взялись поволокой под мерный перестук подземки.
— Мне кажется, я тоже не последний гений, — произнес он, нахлобучивая шапку на глаза и снова проваливаясь в спячку. — В твоих Гильгамешах и Македонских что-то все-таки есть. И мне еще вот что очень нравится: какая это светлая радость — вихрем пронестись по истории!
А меня радовало и то, что постепенно мысль о клонировании, как о возможном подспорье в поисках путей увеличения продолжительности жизни, проникала в его мозг и с каждым днем все настойчивее овладевала всем его существом, становясь одной из ключевых тем наших бесед. Нам, по мнению Жоры, не нужны были ни Ленин, ни Сталин, ни Тутанхамон или какой-то Навуходоносор. Мы хотели вырастить клон и изучать его поведение в различных экспериментальных условиях. Как модель. Она, думали мы, и подсказала бы нам, как надо жить, чтобы жить долго. Я не спорил. Я и сам так думал, хотя у меня, повторюсь, были свои взгляды на дальнейшую судьбу клонов. Сама идея получения копии Цезаря или Наполеона была, конечно, достойна восхищения. Но и только. Хотя как знать? Я не мог себе даже представить, как можно распорядиться судьбой вдруг возникшего с кондачка Александра Македонского или той же царицы Савской! Идея для какого-нибудь научно-фантастического романа или киносценария — да! Но воплотить эту идею в жизнь — нет, это было, по мнению Жоры, нереально. Собственно, мы никогда и не развивали эту идею. Как и тысячи других, она просто жила в нас и была лишь предметом нашего восхищения. Мы никому о ней не рассказывали — нас бы здесь засмеяли. Хотя слухи об успешном клонировании животных где-то за океаном уже набирали силу и долетали и до наших ушей. Вот и Симонян привез свежие новости. Мы загорелись…
 
ГЛАВА 21
К тому времени Михаил Николаевич укатил за границу, но к Новому Году мы исправно получали свои миллионы. А Вит, Вит беспощадно их тратил. С умом. Он забросил науку в тот же час и миг, как только завладел правом подписи на банковских чеках. Жора верил в его коммерческий гений, а я верил Жоре. Скажу еще одну вещь: мы с Жорой никогда бы не нашли применения нашим деньгам. И никогда не стали бы из-за них врагами. Деньги всегда были для нас ничто, а большие деньги — ничем. У нас, у меня и у Жоры, просто все валилось из рук, как только нам приходилось вытеснять мысли о наших клеточках мыслями о купле-продаже, дебите-кредите, наварах и прибылях, бонусах и… Я говорю это без всякого лукавства. Это состояние и отношение к деньгам нужно пережить, с ним нужно переспать не одну ночь. 
— Я тебя понимаю.
— Если ты занят тем, без чего люди не могут жить, — поучал меня Жора, — деньги всегда найдут тебя сами. И дадут тебе жару! Определенно!
— Ровно?
— Ага, — кивнул Жора, — ровно!  
Это было истинной правдой.
— Научись говорить деньгам «нет», и они будут липнуть к тебе как банный лист к заднице, — проповедовал Жора, — ведь деньги — как женщины: «чем меньше женщину мы любим, тем легче…». Запомни это правило: чем мы менее любопытны к тому, что привлекает внимание толпы, тем настойчивее это возвеличивает тебя в ее глазах. Присмотрись к жизни… Но помни об эгрегоре! Слабинок он не прощает.
 
ГЛАВА 22
Я не Гете и мне не нужна никакая Ульрика фон Левецов. Я даже не Чарли Чаплин и не нуждаюсь в обществе своей Ундины. Разница в возрасте заметна только тем, кто ни черта не смыслит в устройстве мира.
— Соломону, — говорит Лена, — до конца его жизни подкладывали в постель девочек, чтобы он не старел. Вернейшее средство!
— Правда?
— Да, правда, — говорит Лена, — и не только Соломону. Вы как-то учитываете это средство против старости в своих?..
Ты же прекрасно сама всё знаешь, думаю я, конечно, учитываем. 
— Ну так, — говорю я, — с горем пополам.
— Какое же это горе? Это…
Я не отваживаюсь назвать Юлю «средством от старения»!
— ...никто, никакой Леонардо да Винчи, ни Ньютон, ни твой любимый Сенека или Спиноза, ни один гений, понимаешь, — говорит Юля, — не в состоянии заглянуть в кухню Творения. Божий промысел — черный ящик для человеческого ума, и твоя пирамида не может...
С этим я согласен. Но...
— Послушай, — говорит Юля, — смотри... 
Ее слова легки и прозрачны, в них — правда.
— Твой Homo sapiens — абсолютный невежда в понимании окружающего его мира. Молния, дождь, смерч, зарево заката — эти чудеса природы недоступны его пониманию, он способен лишь удивляться, изумляться и, если он честен, готов признать, что не в состоянии их победить. Но он из кожи вон лезет, пытаясь покорить недосягаемую для его ума сферу жизни — сферу, где владычествует Творец, сферу Его промысла…
Я слушаю ее, рассматривая в бинокль туристов на теплоходе, которые кажутся совсем рядом, и живу ожиданием звука их голоса, но они остаются немыми. И я снова, не отрывая глаз от бинокля, вслушиваюсь в ее слова.
— Вместо пустых, бесплодных умствований о Его промысле и тайнах творения, человек должен постигать Его Слово...
— Должен?
— Да. В Слове — все для Его славы и блага, разве не так? Все для спасения человека.
Когда на солнце наползает тучка, становится прохладно и хочется эту тучку отодвинуть рукой.
— Слово очищено от человеческих умствований. Оно совершенно — ни прибавить, ни отнять...
В конце концов, я должен слушать то, о чем она говорит, если хочу, чтобы и меня слышали.
— ...искоренить в себе соблазны крайней нищеты и чрезмерного богатства, уповать на умеренный достаток хлеба насущного... Мы должны стать гениями меры…
Гений меры — это хорошая придумка, думаю я.
Я мог бы, конечно, спорить, но я не уверен, что выиграю этот спор.
— Ты слушаешь меня?
— Да.
Я готов слушать ее бесконечно и жить только сегодняшним днем, вот такими минутами, йотами жизни, наполненными только музыкой ее хрипловатого голоса. На свете нет мелодии слаще! 
В подтверждение своего участия в разговоре я произношу:
— Да, страсти правят миром. Нос Клеопатры преобразил и украсил историю Рима, а плечи Жозефины завоевали полмира...
— Скрепнин, — спрашивает Юля, — скажи, а чьи плечи изменили историю твоей жизни?
Я помню эти плечи, еще бы!.. 
Плечи Тины тогда ещё не привлекали моего внимания: я их просто не знал. 
И снова тучка закрыла солнце, и мне приходится в очередной раз накинуть на любимые плечи курточку. Я рад, что эти бесстрастные податливые плечи пробуждают во мне жажду жизни, наполняют энергией мои мышцы, я с трудом сдерживаю себя, чтобы не броситься в бушующее море у нее на глазах. Я понимаю, что эта страсть — читать кожей пальцев шелковистость любимых плеч — неистребима в человеке.
Вернуть прошлое? Теперь я убежден, что пришло время отпустить прошлое на свободу, открыть двери собственного сердца и дать ему волю.
 
ГЛАВА 23
Чего я все-таки опасался: нас могут обойти. Престиж первооткрывателя был для меня еще достаточно важен, чтобы не принимать его в расчет. Я как только мог неназойливо и не торопясь подводил Жору к мысли о том, что даже в наших условиях возможно получить клон. 
— Да, — соглашался он, — но зачем? Мы все равно будем плестись в хвосте мировых достижений. Хотя, знаешь, ты прав: мы сможем. Как модель! Надо пытаться, а перспективы этого дела бескрайние. 
Его убеждение в том, что мы в состоянии осилить технологию клонирования человека, вселяло надежду. Он, конечно же, будет готов поддержать новое направление в нашей деятельности, как только почувствует уверенность хоть в малейшем успехе.
О своих клеточках, об Азе и нашем первом клоне, который мы вырастили в бане, я продолжал помалкивать. 
Прошло еще какое-то время. Мы по-прежнему возились с композициями, пытаясь соединить несоединимое. Например, в сперму кита подмешивали мумие с цветочной пыльцой. А то перемешивали мед с дорогими выдержанными винами и вытяжкой из чеснока или лиофилизированным прополисом, маточковым молочком или корнем женьшеня. Или вдруг смешивали корицу с перцем и зирой, чем-то там ещё и в них добавляли легендарный АУ-8, который Алтмери расхваливал на все лады. Котел долгожительства постоянно кипел, в нем варились Жорины идеи. Аленков то и дело привносил свои коррективные штучки, дымился пар небывалых надежд... Сказывалась сила привычки, заскорузлый стереотип мыслей. Метод научного тыка жил и властвовал: да, царил, щедро царил над нами. 
Мы из преисподней Лумумбы перебрались в Курьяново…
Желтый домик в Курьяново давно привели в полный порядок. 
Сюда не стыдно было привозить иностранных гостей, охать и ахать по поводу наших технологий, пить шампанское и фотографироваться у модуля по дезинтеграции тканей. Это было новым обнадеживающим направлением в изучении свойств раковых клеток..
У меня к этому времени появились свои испытательные апартаменты, где я мог предаваться любимому делу. Мой отсек, бокс, сектор так и назывался — молекулярно-генетическая лаборатория. Это была моя вотчина, мой хлев и очаг, поприще во плоти, если хотите — мой скит. Я был полновластным хозяином и добился того, чтобы здесь было поменьше людей. Когда Жоре нужно было спрятаться от назойливых посетителей, жен или вездесущих папарацци, он бежал ко мне: спрячь! Я прятал. Мы пили пиво и трепались обо всем на свете.
— Привезли Джоконду под колпаком, надо бы взглянуть на нее.
— Думаешь, стоит?
— А когда мы попадем с тобой в Париж? Ты же посадил меня здесь на цепь своими клонами!
Я то и дело укреплял его в мысли о возможности клонирования в нашей лаборатории человека. Для этого, я-то ведь знал это наверняка, здесь было все готово. Нужно было только переориентировать часть нашей работы в нужном направлении. Конечно, требовалась и другая команда, но и эта задача легко решалась.
Однажды он спросил меня в лоб:
— Слушай, ты меня преследуешь своими Хеопсами и Хаммурапи, Гильгамешами и Навуходоносорами. Зачем?
Я что-то промямлил на этот счет, мол, никто в Москве этим не занимается, а это ведь в науке направление стоящее. Не пора ли нам занять эту нишу?
— Зачем?
Он беспрестанно капал и капал по моему темечку своим «зачем?».
— Чтобы не кусать потом локти, — зло буркнул я.
И стал объяснять, чтобы он не задавал свои дурацкие вопросы. Все-таки мы ближе всех, убеждал я, понимая, что зря только трачу время, мы ближе всех подошли к пониманию роли генома и колоссальных возможностей его практического использования в биологии и медицине. Генетика генетикой, селекция и всякое такое — они идут своим трудным путем… 
Жора делал удивленные глаза: не может такого быть! А я продолжал: Мендели, Морганы, Вавиловы и Дубинины... Уотсон и Крик... Да, ДНК — это нить жизни, но клонирование человека — это вмешательство в дела Творца…
— Неужели? — спросил Жора.
— Да!
— И?..
Жора был мастак поиздеваться.
— И мы получим блестящую модель...
— Ты в таких деталях и с такой уверенностью рассказываешь об этом, что можно подумать, ты ее уже получил.
Он посмотрел на меня так, словно поймал меня на горячем.
— Да? — спросил он.
Он ждал ответа.
— Давно, — сказал я.
Жора пригубил вино и приказал тоном генерала:
— А ну, выкладывай. Я же чувствую, что ты от меня что-то скрываешь.
Но я снова ничего ему не сказал. Он бы не поверил. Уж не помню, как я вышел из этой ситуации, притворился глухим или отшутился, но эта шутка изменила Жору. Время от времени он возвращался к этой теме. И вот однажды мы играли в теннис, и он с большим преимуществом выиграл у меня партию. Пожимая мне руку, он сказал:
— Послушай, мы давно с тобой не занимались клонированием, ты готов?
Я сделал вид, что не понимаю вопроса.
— Знаешь, я подумал: ты — прав. Завтра же начинаем.
— Зачем? — задал я ему его вопрос.
Он только улыбнулся.
— Ну, как я тебе всыпал? Ты поучись у меня резать мяч, вот смотри…
И, подбросив вверх желтый теннисный мячик, чуть присев и прогнувшись в спине как заправский теннисист, он вдруг резко и хлестко нанес по нему удар ракеткой, да так ловко, что тот угодил точно в среднюю линию площадки.
— Эйс, — сказал Жора, — учись. — И добавил: — Пока я жив.
Итак, решение было принято, требовалась остановка. Нужно было проанализировать все, что было у нас в руках, какое оружие хранилось на наших складах. За это время нам удалось спасти от неминуемой смерти с помощью генсодержащих липосом еще нескольких высокопоставленных чиновников, и теперь мы чувствовали себя королями. К нам и относились, как к королям. Мы могли теперь выбирать и всегда выбирали лучшее.
— С кого начнем? — спросил Жора.
 
© Колотенко В. Все права защищены.

К оглавлению...

Загрузка комментариев...

Зима (0)
Этюд 2 (0)
Этюд 1 (0)
Псков (1)
Микулино Городище (0)
Собор Василия Блаженного (0)
Москва, Новодевичий монастырь (0)
Москва, Никольские ворота (0)
Ярославль (0)
Загорск, Лавра (0)
Яндекс.Метрика           Рейтинг@Mail.ru     
 
 
RadioCMS    InstantCMS