Регистрация Авторизация В избранное
 
 
ТМД-ОНЛАЙН!
ТМДАудиопроекты слушать онлайн
ПРЕМЬЕРЫ на ТМДРадио
Художественная галерея
Покровский собор (0)
Ростов Великий (0)
Микулино Городище (0)
Церковь в Путинках (1)
Зима (0)
Храм Христа Спасителя (0)
Этюд 2 (0)
Москва, Новодевичий монастырь (0)
Деревянное зодчество (0)
Собор Василия Блаженного (0)
Ярославль (0)
Дмитровка (0)
 

«Хромосома Христа или эликсир бессмертия - Книга вторая - Credo ut intelligam - Верю, чтобы познать» (Часть четвертая - Геометрия совершенства) Владимир Колотенко

article746.jpg
КНИГА ВТОРАЯ. CREDO UT INTELLIGAM
ВЕРЮ, ЧТОБЫ ПОЗНАТЬ
 
Создавать не золото, а жизнь.
Тейяр де Шарден
 
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
 
ГЕОМЕТРИЯ СОВЕРШЕНСТВА
 
Не короли правят миром, и даже не олигархи. Мир заставляют двигаться идеи. 
А любая идея о «правильном» устройстве общества приводит к большим потрясениям, чем полномасштабная ядерная война.
Юрий Никитин
 
 
ГЛАВА 1
Через какое-то время, точнее сказать — прошла неделя или полторы, Жора отыскался. Как след Тараса у Гоголя. Шок прошел. В том, что Жора был шокирован моим рассказом, не оставалось сомнений. Он явился в лабораторию рано утром и с порога начал излагать дальнейшую стратегию нашей будущей жизни. Стали приходить сотрудники, затем зачастили телефонные звонки. Все это выводило Жору из себя. Он встал, взял меня за руку и потащил к выходу. Было холодно, и мы нашли какое-то тихое теплое кафе. По замыслу Жоры, стратегия заключалась в том, чтобы строить, как он сказал, «тело нового общественного строя, строя нового типа». Сама идея для меня новой не была. Но как?! Строить как? Как этот строй будет называться — не имело значения. Социализм с человеческим лицом, или рябое рыло капитализма, или же лучезарный лик коммунизма со светлым теплым нежно-голубым будущим — все равно, ведь от названия, провозглашал Жора, ничего не меняется.
— Ты как Ленин, — попытался я вставить словцо. Он не слышал.
— … и положим в основу его развития принцип разумного отбора, основанного на подробном тестировании генома человека с выбором тех признаков и качеств его фенотипа, которые свойственны людям продвинутым, детям Света, которые достойны Человека Неба…
Он так и сказал: «Человека Неба», подчеркнув, что оба слова пишутся с большой буквы.
Я не мог не съязвить:
— Опять евгеника, опять махровый расизм, прикрытый налетом достижений современной генетики?..
— Да нет же, — Жора отмахнулся от моих слов, как от мух, — нет-нет!..
Он взял чистую салфетку, сложил ее вчетверо и, достав из внутреннего кармана пиджака шариковую ручку, стал рисовать свой излюбленный нейроцит без аксона. В дальнейшем я не мог даже слово вставить. 
— Пусть это будет даже Царство Небесное, Град Божий!.. Христианополис!..
Господи, подумал я, какие смелые слова!
— Архитектоника генома позволяет нам…
Жора иногда поднимал голову и коротко смотрел на меня, но не видел, и в большей степени говорил сам с собой, рассуждал, убеждая самого себя и используя меня в качестве болванчика — любознательного студента-первокурсника, впервые услышавшего о возможностях практического применения новых знаний о генах. Было очевидно, что за эти несколько дней своего отсутствия он хорошенько продумал наши перспективы. 
— Понимаешь, все идеи прокисли, нужна новая мысль. Это определенно! Архитектоника генома позволяет нам не только…
Он, мне вдруг пришло это в голову, впервые предлагал человечеству, пусть всего лишь в моем лице, предлагал свою стратегию не только увеличения продолжительности жизни, стратегию преодоления времени, но и стратегию улучшения рода человеческого, его породы, по сути — стратегию совершенства. И, вот что самое главное, — его выживания! А по сути — спасения! Словно в забытьи, он уже тысячу раз произнес свое «Определенно», что свидетельствовало о постоянной работе его ума и потере контроля при подборе слов для точного выражения мыслей. Бешеный поток сознания, настоящий мейнстрим лился из него, как вода из лейки, бурный поток слов и ничего больше. 
— Почему бук или тис живут тысячу лет? Почему твоя секвойя живет до шести-семи тысяч лет? Это сотни поколений людей?! И твоя жемчужница вместе с твоим голым землекопом… Тут все дело, я уверен, в геноме. Распознав архитектонику их генома, мы не только сможем… Это наша надежда!
— Да, пожалуй…
— Я уверен!
— Тут не может быть никаких сомнений…
Нужно было, я знал, помочь ему спуститься с Неба на Землю, но всякая попытка пробраться вопросами в его мозг смывалась горячими струями словесного месива. А сколько было пышно клубящейся жаркой пены!
— Вот послушай, — сказал он и сощурил глаза.
Я весь превратился в слух, надеясь услышать нечто невероятное.
…дайте мне чёрный, чтоб оттенить живое.
Чтоб не забыли, что есть и иные краски.
Дайте мне белый — снова покрасить стену.
Чтоб рассказать сначала другую сказку…
— Понимаешь… Нужна другая сказка, другая, новая, неожиданная… Нужна другая конструкция мира… Понимаешь?!!
Я ждал, не перебивая его, не решаясь спросить, что всё-таки даст нам эта самая архитектоника генома, какие возможности откроет, что позволит.
— Позволяет, а? Как думаешь? — то и дело спрашивал он, и, не рассчитывая услышать ответ, дальше щедро делился своими задумками и планами.
Что позволяет?!
Я кивнул. Спорить же не имело смысла. Вдруг — как укол в голову: это же стихи Тины! Жора цитировал Тину. Неделю тому назад я сам ему декламировал эти строки! И вот… Ах, Жорочка, да ты тоже подсел на нашу Тину! Поздравляю!
А Жора, не замечая, что я стушевался, лил свое:
— Вся эта вонючая навозная куча, которую кто-то обозвал человеком, вся эта мерзость и мразь…
Нельзя сказать, что «мерзость» и «мразь» были любимыми Жориными жалящими словцами, но их сочетание он часто использовал для выражения презрения и полного отвращения к тем, кто погряз в плотской низости.
— Мир живет в полном дерьме, и теперь каждому олуху ясно, что никакая демократия, никакое народовластие и народоправие не способны остановить его падение в бездну. Ни просвещение, ни сила знаний, ни церковь не способны остановить гибель и этого Рима…
— «И ни церковь, ни кабак…» — начал было я.
— Именно! — воскликнул Жора, — «Ничто не свято!..». Маммона, маммона, деньги, деньги, неудержимая страсть накопительства. Вот на нее-то и требуется накинуть узду! Мы обросли коростой невежества и скупердяйства. Жрать!.. Да, нужна свежая звонкая и холодная мысль… Чтобы из этой плесени, покрывшей всю землю тонким молекулярным слоем, сделать, наконец, хотя бы антибиотик.
— Какой плесени?
— Ну, твоего человечества.
Я знал, что Жора давно растерял все симпатии к современному миру и жадно искал пути к его улучшению. Он все чаще задавался вопросом: почему? И разве ничего нельзя изменить? 
Пока Жора расточал филиппики нынешнему устройству мира и несовершенству цивилизации, я вдруг подумал о том, что и меня не все устраивало в этой жизни, в жизни этих людей, этой страны и даже этой планеты. Я поймал себя на мысли, что во многом — во всем! — солидарен с Жорой. И готов за ним следовать. В рай или в ад, куда? Я не знал. Во всяком случае, наши мысли, как это часто бывает у… у братьев по разуму, сходились на одном: пора! Но как?.. Я понимал лишь одно: нужно спешить! Бежать!!! Но куда?.. И что же все-таки позволяет нам разгадка архитектоники генома?
— А тут еще и ты со своими клонами, с Лениным…— огорченно заключил он.
— Прости великодушно, — улыбнувшись, повинился я, — знаешь, эти клоны…
— Да знаю я, знаю я тебя… Ну как тебе Пракситель, — ухмыльнулся он, — как я тебя… 
Жора, как гюрза, клюнул головой пространство.
— …клюнул, — подтвердил он.
— Гадюка, — сказал я, — умеешь! Укусить!
Возникла пауза, заполненная тишиной, — мне нечего было ему сказать. 
— Ты опять что-то там придумал? — спросил он.
— Нет. У меня проблема — не хватает вдохновения.
Он только хмыкнул.
— Почитай Тину, почитай…
— Я давно уже чту! — сказал я.
— Не понимаю: зачем ждать какого-то вдохновения, когда работы невпроворот! Горы груд!.. И Тина в кармане.
Он так и сказал: «Горы груд!». Но что он называет работой? Вот эти наши телодвижения по…
— Хорошо сказал, — говорит слушающая меня Лена.
Я поглаживаю распластавшегося у моих ног, дремлющего Макса.
— Хорошо, — согласился я, — теперь-то я понимаю, чем приворожила Жору наша Тина.
— Чем же? — спрашивает Лена.
— О-ох… Это целая песня! Спеть?
 
ГЛАВА 2
Мы привычно сидели в кафе…
Какое-то время Жора задумчиво рассматривал свою левую ладонь с веером растопыренными пальцами, проводя ногтем указательного пальца правой руки по прекрасно вырисованной линии жизни. Затем сказал: 
— Знаешь, я вот о чем думаю: закон жизни — в вере. Он заключается в том, что если курицу теплым майским вечером усадить на ветку высокой березы и сказать, что она соловей, уже утром она перестанет кудахтать и наполнит всю рощу роскошной соловьиной трелью. А если человека все время тыкать мордой в грязь и при этом долдонить ему, что он тупорылый кабан или аппетитная свинка, в конце концов он захрюкает. Если же ему, ленивому ублюдку, принести в спальню на тарелочке с золотистой каймой тщательно и убористо выписанную выкладку, основанную на так называемых научных фактах, в которых он сперва засомневается (слушай, не чуди!), а потом, жуя их от унынья и скуки, беспрекословно поверит (ну как же: наукой доказано!), то вскоре, не выходя даже из своей засаленной спальни, он заорет (Эврика!) на всю Вселенную: «Обезьяна — мой единственно верный и правильный пращур!». И плюнет в лицо каждому, кто попытается посеять сомнения в его вере. Утопит, отравит, сгноит, сожжет, закует в кандалы, распнет на кресте. Такова сила веры, таков закон. Как думаешь?..
Я кивнул. Он продолжал:
— Так и твой Дарвин, приплывший с Галапагосских островов с идеей изменить представление о происхождении видов. 
— Мой Дарвин?!
Жора не слышал меня.
— Мы ведь до сих пор тайно считаем себя родичами шимпанзе, находя у них больше человеческого, чем в самих себе. И, в зависимости от ситуации, относимся к этому утверждению с иронией или выказываем абсолютное убеждение в том, что мы — обезьяньи потомки, что все было только так и не иначе. Идея Дарвина сверхсногсшибательна, архиупоительна, но только Богу известно, как там все было, и только Он может расставить все точки над «i». Верно ведь? Нужно хорошо знать устройство мира и всего сущего, чтобы постигнуть истину и, исполняя Закон, управлять жизнью согласно Его предписаниям, по сути — воплощать идеи Христа. Он еще раз явится нам и еще раз скажет свое сакраментальное: совершилось! И, улыбнувшись в реденькую бородку своей божественной улыбкой, сядет на тучку, свесит свои святые ножки, чтобы все люди Его видели, и тихонько заплачет от радости. И прольются Его святые слезы на Землю, и каждый получит по заслугам, и тоже возрадуется.
Жора притих на секунду, мельком взглянул на меня и снова продолжал.
— Совершенство свершится! И воплотится Его Слово, программа жизни, заложенная в ее генофонде с абсолютной ее реализацией всего живого. Рай снова вернется на Землю. Формализация Святого Писания — вот что важно. Мы подготовим Второе пришествие, приблизим его и покажем каждому. Мы к этому готовы. Мы уже ведем схватку со временем и вот-вот одержим над ним победу. Для этого у каждого из нас есть внутренняя аптека, а вне нас — целый мир, больной мир. Его нужно только правильно сосчитать: дважды два — четыре, а четырежды два — не семь и не девять. Нужно только правильно научиться считать. Правильно — значит правдиво. И лечить. Нам удалось договориться и с клеточками, с их ДНК. Они слышат нас, наши просьбы и требования, наши молитвы. Они стали послушными как кролики, как павловская собака. Рефлекс. Классика. Всевселенское счастье в том, чтобы правильно рефлексировать. Редактировать ДНК — нет наслаждения слаще! Как думаешь?.. Это — как сочинять стихи! Отделять зерна совершенства от плевел угрюмой пещерности. А? Как думаешь?
— Редактировать ДНК?
— Ахха… Чик-чирик…
Жора впервые заговорил о редактировании генов.
— ГМО Человека? — наивно спросил я.
— Не люблю, когда ты притворяешься, — сказал Жора, — Позвони лучше Хе! Что там у него?
С недавних пор мы сотрудничали с Китаем! Этот Цзянкуй Хе преуспел в создании ГМО девочек-близнецов, отредактировав их геном! 
Потом мы брели по безлюдному ночному скверу…
Он вдруг остановился, взял мой левый локоть и, сжав его мертвой хваткой, сказал:
— И, знаешь, меня вот еще что поражает — такое остервенелое равнодушие к совершенству! Почему? Почему?.. Эти технократы… Засрали Землю… Вся надежда на твою Тишку… Или как там ты ее называешь?
— Какую еще Тишку? — не сразу включился я, — ах, Тину?! На Тину?!
Жора даже присвистнул, озадаченный вспышкой моего радостного восклицания.
— Ну да, — сказал он, подмигнув мне правым глазом, — а на кого же еще?
— Почему на Тину? Разве нет больше…
— Нет! — отрезал Жора. — А почему? Почему… 
Он не стал отвечать, только привычно дернул своим скальпом и добавил:
— Потому…
Арбат был пуст, мы пересекли его медленным шагом и поймали такси. 
— Сейчас как никогда, — сказал Жора уже сидя в машине, — нам нужны новые мысли. И твои генчики — это то, что нам требуется. Ведь только они наполняют жилы жизни вином вечности. Во Вселенной еще много невостребованных идей и время от времени они будут падать на светлые головы, как яблоко на лысину Ньютона.
— Разве он был лысым? — спросил я.
— В Курьяново, — сказал Жора водителю.
— Разве он был лысым? — спросил я еще раз.
— Не знаю.
Архитектоника генома пока оставалась для меня тайной. Но стратегия совершенствования, стратегия выживания и спасения человечества именно в те весенние дни дала первые свои ростки.
— Было же лето, — говорит Лена.
— Да, это был жаркий июль, но для человечества начиналась весна.
ГЛАВА 3
Однажды в приемной (назову его просто приятелем) профессора Вильяма Задорского, на мой взгляд, одного из немногих на этой планете, кто действительно знает, как преобразовать жизнь к лучшему, я увидел на столе секретарши настольный календарь из плотной бумаги, склеенной в виде пирамиды: основание, вершина, четыре грани… 
— Что это? — спросил я.
Надо же было о чем-то спросить.
— Календарь. Нравится? Могу подарить…
Мои мысли были заняты предстоящим разговором с Вильямом.
— Да-да, нравится, — сказал я, улыбаясь и все еще думая о своем.
— Подарить? — снова спросила меня секретарша.
Пирамиды всегда у меня вызывали восторг. Просто удивительно, как эти каменные гробы так долго живут на земле! Сперва каменные, а потом железные или деревянные, пластиковые или стеклянные, а теперь вот и картонные… Даже на обычном столе. Чем они завоевали такое внимание?
— Спасибо, — сказал я, как всегда говорят в таких случаях, — спасибо, не надо…
И вдруг меня словно током прошибло: пирамида! Вот модель жизни! Ее грани — четыре кита: экология, экономика, социум и, конечно же, личность, собственно, власть. А на чем держится, зиждется эта самая жизнь, что есть ее основание, ее фундамент? Боже мой! конечно же, ген! ДНК! Вот краеугольный камень жизни! С этим спорить — людей смешить… 
Меня просто трясло. 
Я думал о своей пирамиде: какая прекрасная придумка! Итак, ее основание — генофонд, без которого жизни нет. Дальше — больше: что такое вершина? Здесь все грани сходятся в одну точку, назовем ее точкой гармонии всех составляющих. Что это, если не самое совершенство?! Не развитие, не разбрасывание камней, а их собирание, свитие всех проявлений жизни в точку абсолютной гармонии. Наконец-то! Вселенная, как известно, разбегается во все стороны, разлетается, распадается на куски, а жизнь на Земле, вопреки всевселенской агонии, должна собираться воедино, свиваться из своих составляющих для всеединства точно так же, как вьется гнездо из соломинок для птенца. Ты понимаешь?
— Не совсем, — говорит Лена.
— Я потом расскажу…
— Сейчас!
— Собственно, вот и все: основание, грани, вершина, да! еще ось, центральная ось! Это вектор развития жизни. От основания до вершины. Ее путь к совершенству. И еще это — время… Вот и все. Это я сейчас так быстро и коротко изложил идею…
— Это все? — спрашивает Лена.
— Sapienti sat, умному достаточно. А что тут еще?.. Я потом расскажу в деталях.
Потом мы еще много раз обсуждали Пирамиду, и вскоре Она уже стояла на крепких ногах. Повторяю, это сейчас, по прошествии стольких лет, я могу так прозрачно и ясно представить храм нашей жизни — Пирамиду. Понадобились, конечно же, длинные годы, чтобы она засветилась плодоносным лучом, отчетливо видимым даже каждому бестолковому шаромыге.
Но и первого, едва теплившегося, размытого и едва зримого представления о громаде жизни мне было достаточно, чтобы возгордиться собой. Вить гнездо новой жизни — это ли не главное предназначение человека! Идея мне нравилась. Я нарезал бумажных заготовок и наклеил пирамид разных размеров: большие и маленькие, синие, красные, зеленые, желтые… Жоре же о Пирамиде и словом пока не обмолвился. Мне нужно было осилить эту идею, сжиться с ней, слиться, в нее, так сказать эмпатировать…
Несколько дней подряд я возился с картонками, клеем, ножницами и разноцветной бумагой, и напоминал школьника из кружка «Умелые руки». 
— Ты даже сейчас, — говорит Лена, — рассказывая о своей Пирамиде, ведешь себя как школьник, решивший трудную задачку, весь светишься…
— Правда?
Лена улыбается, берет меня за руку, ведет к зеркалу:
— Посмотри на себя!..
Господи, как же я сдал!
 
ГЛАВА 4
Отыскался и наш монарх. Он сам нас нашел и вернул все долги. Выглядел молодцевато. Он не только не умер, как мы думали, но заметно прибавил в весе. У нас даже возникла мысль, не пошло ли под действием наших липосом его развитие в обратную сторону. Инволюция возраста! Это была еще одна наша Нобелевская премия. Встреча была теплой и трогательной. Он то и дело просил прощения.
— Вы уж, господа, извините.
— Что вы, что вы…
Приближался Новый год. Миллионы, опять посыпавшиеся на наши головы, как манна небесная, теперь казались нам гранитными глыбами, поскольку поддержание в должном и желанном здравии нашего подопечного, заставляло нас каждый день справляться о его самочувствии, и как только в его голосе чувствовались хандра или недовольство, мы неслись к нему как угорелые, вооруженные ампулами с лекарствами и шприцами, липосомами и простагландинами, с гормонами и антиоксидантами. Мы подкалывали ему и транквилизаторы, и даже слабенькие наркотики, только бы он не хандрил, и пока нам удавалось держать его в добром здравии, мы даже уверовали в чудодейственную силу наших генных ухищрений и надеялись, что битва за крепость под названием cancer hepati уже выиграна. 
Позвонил Вит:
— Послушай, ста-а-рик… Мне надоело подбирать крохи со стола Америки. Вы ученые, умные, а здесь деньги под ногами валяются. Что если?..
Он наскоками бывал в Америке и видел, что мы стоим гораздо дороже, чем себя продаем. Ему это не очень нравилось, он настаивал на переезде. Он никогда не был ученым, но стал великолепным менеджером. 
— Зачем нам переться в какую-то Америку, — сказал я, а сам думал о том, что, возможно, в этом и есть свой резон. Ведь нужны были огромные деньги. Миллионы монарха уже не спасали и таяли как вчерашний снег.
 
ГЛАВА 5
Как-то вечером мы сидели в любимом кафе, за окном моросило, а за столиком было уютно и тихо. Жора жадно курил, сигарета за сигаретой и огрызком карандаша, откуда-то появившимся в его руке, рисовал на салфетках какие-то одному ему понятные структурные схемы. У него была страсть — все превращать в знаки, символы, схемы, рисуя их на всем, что попадалось под руку и даже под ногу — на фильтре, на клочке газеты, на колене или на салфетке, на асфальте или веточкой на прибрежном песке… Ему нравилось марать бумагу, создавая на ней какой-либо очередной графический шедевр своей мысли.
— Понимаешь меня? — время от времени спрашивал он и, не дожидаясь ответа, продолжал одним росчерком, как Пикассо своего знаменитого голубя, рисовать корону. Я не силен в политике, но из вороха его слов и салфеточного символа царской власти можно было догадаться, что речь шла о монархии, возвращаемой Жорой на территорию нашего кафе. Жору несло. Он так быстро и сбивчиво говорил, что трудно было вставить слово и уследить за его мыслью. 
— Ко мне словно прикоснулась Божья десница, — горячо произнес он, — я теперь знаю, зачем живу... 
Я не знал, куда себя девать, слушая его признания. О лечении рака, инфаркта или инсульта не было сказано ни слова, как не было упомянуто и о предупреждении старости, решении проблем долголетия. А между тем, от решения этих проблем, кормивших и одевавших нас, впрямую зависела наша жизнь. 
— И мы построим, — возбужденно говорил он, — новый мир, новый мир... Экология, экономика, социум… Но главное — дух! Главное изменить сознание этого ублюдка, объявившего себя Homo sapiens — твоего человека разумного.
— Моего?!
Мы помолчали. 
Жора словно в воду глядел. Изменить сознание человека, пожалуй, самое трудное дело. И мозг его напряженно думал об этом: нужно менять. Менять и затем, как на камне, строить новый дом, новый мир! Строить. И владеть… И владеть, конечно! Кто из нас не мечтал в свое время стать на миг Александром Великим или Наполеоном, Цезарем или Октавианом, Коперником или Эйнштейном, или, на худой конец, Чан-Кай-Ши? Пусть кинет в меня камень тот, кому хоть единожды в жизни не приходила в голову эта великая мысль: владеть миром!
Все, что Жора рисовал на салфетках, мне не очень нравилось. Это были спирали развития и круги, и ромбы… Были и чьи-то глаза и уши, нейроциты и ДНК… Не было только звезд. Ни пяти, ни шестиугольных. Звезды, которые он видел здесь, на земле, его раздражали. Бесконечно же любоваться он мог только тайнами небесных звезд. Жора был никчемным художником, фигурки его кособочились и, хотя были плоскими, как листок фанеры, они едва держались на хрупких бумажных ногах. Я смотрел на все его художнические потуги и ухмылялся: нарисует он пирамиду или не нарисует? Нет. Нет! И вот пробил час, решил я, пришла та минута!
— Дай-ка я, — сказал я и забрал у него карандаш.
Я взял салфетку и стал рисовать на ней сначала какие-то фигурки: кружки, спирали, квадратики… Жора снисходительно улыбался, мол, давай-давай, я уже все перепробовал.
— Вот смотри, — сказал я и смело начертил пирамиду.
— Что это? — спросил он.
— Пирамида, — сказал я тихо, — пирамида жизни. Четыре грани: экономика, экология, социум…
— А четвертая?
— Личность, власть…
— Власть!.. Какое крепкое, сильное слово, — сказал Жора, сверкнув очами, и повторил с наслаждением, — власть!.. Как клинок! Как кортик!..
Я дождался, когда он снова вернулся ко мне и стал рассказывать о значении каждой линии на салфетке. Что-то дорисовывал, что-то черкал… Пока салфетка не превращалась в бумажный ошметок. Я тянулся рукой за другой…
— Пирамида, — сказал я еще раз, — вот модель жизни.
Жора откинулся на спинку стула и посмотрел на меня.
— Ты, парень, бредишь, — произнес он, — какая еще пирамида?! Пирамида — это каменный гроб, яма, смерть…
Я выждал, когда он закончит, и попытался продолжить рассказ.
— Брось, — сказал Жора, — тебе не идет быть упрямцем. Ты же знаешь: я их терпеть не могу. Упрямство — это явный признак…
— Тупости, — сказал я, — я знаю.
Я и не думал обидеться, я понимал, я чутьем, шестым чувством своим ощущал, что пирамида прекрасна. И Жора, я уверен, тоже почуял: это то, что он так долго искал! На то он и Чуич, чтобы ловить на лету! Пирамида, как ничто другое, вместила в себя существо жизни. Это было новое представление о жизни, новый брэнд. Геометрическая пространственная модель. Как модель атома. Или модель ДНК. Я увидел мгновенную искру не то чтобы зависти, нет, искрометную вспышку обиды, может быть, сожаления и внутреннего неудовольствия, даже разочарования собственной персоной: почему не я?! Почему не мне пришла в голову эта мысль? Такое бывает: ты думаешь, мучаешься, сходишь с ума от того, что не в состоянии разложить, так сказать, по полочкам свои представления о чем-то значимом для тебя, важном, скажем, о жизни, и вдруг кто-то приходит и заявляет: «Смотри: это же пирамида!». И у тебя выпадают глаза: в самом деле! Именно в такую минуту Архимед и проорал свою «Эврику!» Но глаза загораются и тот же час тухнут: только слепой мог этого не увидеть. Такое бывает. Теперь мы сидели и просто молчали. Как-то не было слов. Я черкал очередную салфетку, Жора раскурил свою трубку. 
— Налить? — спросил он и потянулся рукой к бутылке.
Я кивнул: давай.
— Знаешь, — сказал потом Жора, — в этом что-то есть. 
Он слово в слово повторил слова Вильяма Задорского. Ничего другого от него я и не ждал. Еще бы! Есть не какое-то «что-то», а именно то, что нам было нужно. Вскоре мы в этом удостоверились в полной мере.
— Смотри, — снова с жаром сказал я, суя ему под нос свежую салфетку с красивенькой пирамидой, — смотри…
— Ладно, ладно, я понял.
Еще бы! Как такую простоту не понять!
— Здесь все, — сказал я, — основание — это весь генофонд жизни, на вершине — Иисус. 
— Да, — сказал Жора, — мне нравится. Вершина — это точка абсолютной гармонии всех ее составляющих.
Он и мою мысль повторил слово в слово!
— Точно! Точка! Точка абсолютного совершенства, — кивнул я, — если хочешь — трон Иисуса Христа.
— Трон?! 
Он выкрикнул это слово и сам себе удивился. Он был просто обезоружен моими доводами. Я гордился и торжествовал, видя, как Жора был потрясен моей придумкой. 
— Слушай, — сказал он, — ты опять гений!.. Прекрасный образ! Мы ведь редко думаем словами, хотя, собственно, здесь слова уже и не нужны. Но вот еще что…
Он задумался на секунду и тут же обреченно прорек:
— Совершенства ведь не бывает…
Он сказал это так тихо, что мне пришлось читать по губам.
Как раз в этот момент я было пригубил рюмку, но тотчас оторвал ее от губ и приподнял над столом. Я спешил ему на помощь.
— Ты тоже гений, давай выпьем за это. За нас, гениев…
Жора отложил трубку в сторону, взял свою рюмку, и теперь искренняя обворожительная улыбка озарила его лицо.
— За нас, гениев, — согласился он, мы чокнулись и опрокинули в себя содержимое рюмок.
Потом мы долго молчали. Он тоже стал рисовать пирамиды, затем конусы, многоугольники и даже какие-то тетраэдры или октаэдры. Но они ни в какое сравнение не шли с моей пирамидой. Мне нравилась лишь его похвала: «Мне нравится».
— Невероятно, — вполголоса произнес он, — но еще вчера я жил как слепой… Слушай, мне нравится, — повторил он, — это — совершенно! Как круг! Просто и совершенно! Думаю, что ты нарисовал мне тут «Пирамиду счастья».
Я промолчал.
Он не только прозрел, но и принял мою пирамиду. Как неизбежность. Как приговор палача. Как крест! Мы легко водрузили ее на свои плечи и готовы были нести в мир людей.
— Знаешь, я понял теперь, чего мне так не хватало — воздуха!..
Я смотрел на него в ожидании пояснений. Он даже стукнул себя кулаком по лбу с досады, что не ему пришла в голову мысль о Пирамиде.
— Воздуха, — повторил он, — объема, пространства… Определенно!
Воздушная, пространственная модель жизни — это была моя придумка! Я сиял! Как здорово! Просто прекрасно!
— Идея твоя, на мой взгляд, потрясающа, — сказал Жора, — мы должны ее хорошенько поэксплуатировать. Вытащить из нее все жилы…
 — Да, — сказал я, — выпить все соки…
 — В самом деле, — размышлял Жора, — Пирамида – это конструктивная, утопическая модель социального общества будущего…
Пирамида, видимо, зацепила его. Он, не преставая, лил и лил сладкий сироп в мои уши. Я боялся его перебить, боялся пошевелиться.
— …она основана  на идеях отбора «лучших»   путем  клонирования. Интересно,  как будут  складываться  взаимоотношения  между  «  лучшими»  в  таком  обществе? Не  перегрызутся  ли они? Как   такое  общество  может быть  построено? Это иерархическая  или  сетевая  структура?.. 
Жорина похвала, одобрение и его признание возбуждали и оживляли меня: я горячился, острил, невпопад хохотал… Да-да, это была истерика открывателя. Не каждому удавалось снискать Жорино восхищение. Впору было бы выкрикнуть свое «Эврика!», но я удержался.
— Все имеет свою цену, но самые большие деньги умные люди выкладывают за идею, реализация которой вскоре с лихвой окупается и приносит баснословную прибыль, просто бешеные деньги. И если нам удастся…
И Жора стал рисовать радужные картины воплощения идей Пирамиды, строить тут же, на ходу сформулированные планы…
— Ты хочешь рассмешить бога? — спросил я.
— Ты зря ёрничаешь, — мы и в самом деле сможем реализовать многое из того, что сегодня зависло в воздухе или давно валяется под ногами. И если нам удастся…
Жора вдруг замолчал. Его скальп привычно дернулся, свидетельствуя о работе ума. Я слушал.
— Вот только как прилепить сюда наши клеточки? — затем задумчиво произнес он. — Над этим мы должны еще потрудиться… 
Это был самый главный вопрос: как? А ведь тогда мы уже знали, как на него ответить. Но не сказали об этом друг другу. Мы еще опасались неверных формулировок, неточностей в подборе слов, мы знали, как это важно — дождаться словам своего часа. И мы верили своей интуиции: наши клеточки тут были как раз очень кстати. Оставался открытым вопрос финансирования.
— И знаешь, — добавил он, — меня просто убивает такое неслыханное равнодушие к совершенству…
Я это уже не раз слышал от него. Я знал: даже самая никчемная глупость его раздражала. 
Вот так на измятых салфетках какого-то ночного кафе мы и набросали первый план строительства Пирамиды. Тогда мы жаждали вытащить из нее все жилы, выпить все ее соки… Эх, знать бы нам тогда, что все так грустно закончится… Но в тот день я ни разу не произнес его фразу, когда-то брошенную как камень в мой огород: «Совершенства ведь не бывает…». Как же он оказался прав!
— Мне кажется, что и ты разлил для меня свое масло, — сказал тогда Жора, — как та Аннушка… Да, нужно спешить работать, времени крайне мало.
Он на секунду задумался, затем произнёс:
— Спору нет, твоя Пирамида прекрасна! Но как её формализовать?
Ему было около тридцати пяти. «Работать» было его любимым словом. 
— И слава вот-вот настигнет тебя? 
Жора ничего не сказал.
Однажды я спросил, не хочется ли ему отдохнуть, уехать на неделю-другую к морю, уйти в горы…
— Я буду работать, даже если меня подвесят вниз головой, — сказал он, ни на секунду не задумываясь.
Меня поразил его ответ. Я не считал его трудоголиком, он много времени проводил, мне казалось, впустую, мог сидеть в задумчивости часами, жуя свои кедровые орешки и перебирая четки, и попыхивая трубкой, просто откровенно бездельничая.
— Даже за яйца, — прибавил он.
— Что «за яйца»? — не совсем понимая его, спросил я.
— Подвесят…
Он выдержал паузу и добавил:
— Желаю ль славы я? Да нет. С этой сучкой лучше не связываться.
 
ГЛАВА 6
Идея Пирамиды жизни пришла мне в голову совсем неожиданно в чьей-то приемной…
— Ты рассказывал, — напоминает Лена.
— Да. И она не оставляла теперь меня ни на минуту: Пирамида — вот гнездо человеческой жизни! Теперь я носился со своей Пирамидой, как… Как… Мир перевернулся!.. 
Мы с Жорой просто ошалели от радостного предвкушения немедленной перестройки мира. Да-да, эта была та перестройка, о которой мир так долго мечтал! И там уже грелось на завалинке в ярких лучах нового солнышка наше хрупкое совершенство. Мы вдруг легко нашли ему теплое место, и теперь оно высиживало свои яйца. Оставалась нерешенной проблема гена.
— Гена?
Меня вдруг осенило: феноменология гена! Вот решение всех проблем! Каждую долю времени нам нужно петь о величии гена! Ген – как Истина Жизни, как Бог! Гены – это глина, которой можно залепить черноротую пасть какого-то там Ленина или Геббельса, или самого лающего Гитлера, даже, на худой конец, того же Горбачева, а то и… Да! Но Его Величество Ген – это та Глина, из которой можно изваять живого Давида или тот же «Поцелуй» Родена, или… Да-да!.. А теперь уже по своему желанию и усмотрению – любой ГМО фауны или флоры, самого человека и даже Самого Иисуса!.. Это Свет мира!  Это как выходишь из тьмы на яркое солнце! На каждую грань посадить наш клон… Итак, значит, феноменология гена!
— Ты поешь гимны гену, и это не может не восхищать, — говорит Лена, — но ты не можешь не знать, что… Тебе не кажется, что твоя Пирамида горбатая?.. Что вершина ее из сусального золота, а грани выкрашены краской для пола? Или для стен психбольниц! 
Лене тоже не совсем нравилась наша Пирамида. Я защищался:
— В том-то и дело, в этом-то и суть, — произношу я, — мы выгорбили ее до неузнаваемости. До непристойности! Мы ведь и пришли сюда, чтобы выровнять этот горб!
Сидя потом вечером дома, я рассуждал: управлять феноменологией жизни через геном! Именно здесь сокрыта сокровенная тайна жизни. А недра гена просто натоптаны информацией о твоем прошлом, настоящем и будущем. Задача заключается в том, как раскрутить эту информацию во благо, как ее правильно разрулить. Если вожжи генофонда в твоих руках — ты властелин жизни! Ведь давно известно, что тот, кто владеет информацией, тот владеет и миром. Значит — ДНК! Засилие ДНК! Во всех составных частях Пирамиды! Вот и все решение! Но это было только озарение, первый гром, вспышка молнии…До воплощения идеи было еще далеко.
И откуда здесь, в Москве, думал я, появилась эта машина с тремя пророческими буквами на номере?
Только через три месяца мы приступили к первым экспериментам. 
С этого момента мы уже жили в своей Пирамиде. Не было часа, чтобы мы не обменялись свежими впечатлениями о Ее устройстве.
— Тине-то отвели хоть закуток? — спрашивает Лена.
— Ой, Тине… с Тиной… у Тины… Знаешь… 
— Не хочешь — не говори, — говорит Лена.
— Да я бы рад, рад… Только разве расскажешь?..
Так была провозглашена Пирамида!
 
ГЛАВА 7
В суете сует мы не заметили, как подкралась зима. Навалило снегу, который выбелил всю Москву и скрипел под ногами, холодя душу. С приходом зимы пришло и время получения очередного миллиона. Мы с Жорой ни разу не обмолвились об этом, но каждый из нас ждал этого момента, поскольку денег всегда не хватало. 
Между тем, наши миллионы взяли, что называется, нас за горло. К тому времени Вит удачно провернул весьма выгодную сделку с приобретением каких-то ларьков и киосков, разбросанных по всей Москве и даже в ее пригородах. Шла бойкая торговля то ли женским нижним бельем, то ли бубликами и пирожками, где-то, рассказывал Вит, мы открыли магазинчик по продаже бижутерии, а в самом центре столицы — парфюмерный киоск. Только табачных лавок было штук семь, множество вино-водочных ларьков, а вскоре и несколько пивных баров. Потом были и салон старых иномарок, и какая-то картинная галерея, и даже, кажется, какое-то оружие, не то автоматы, не то бронетранспортеры, если не целые ракетные установки. Когда Вит об этом рассказывал, Жора не мог сдержать улыбки.
— Вот мы и превратились в торгашей. В рост-то деньги кому-то даешь? — спрашивал он у Вита, — не жалей, взымай пеню, бери мзду, шантажируй своих клиентов. Скоро станем Крезами и Гобсеками и заживем припеваючи! Ты не устал жить в этой грязи?
— Аа-а ты? — в свою очередь спрашивал Вит.
Такие Жорины шуточки-издевки не производили на Вита никакого впечатления. Всю эту Жорину муть он пропускал мимо ушей, выслушивал Жору молча, глядя на него своими рачьими желто-зелеными глазами, ни разу не моргнув и не отводя взгляда. Иногда он прищуривал веки, и мягкая улыбка озаряла его лицо, и было ясно, что он думает о чем-то приятном, радостном, добром. Он знал одно: деньги не пахнут, и еще никто от них не отказывался. 
Разузнав, что к Новому году мы получим очередное вознаграждение от нашего мецената и несостоявшегося пока еще воинственного монарха, Вит прилип к нам, как плесень к дорогому сыру. Он уже не миндальничал с нами, не просил относиться к нашему делу с холодком, он требовал. 
— За-автра же незамедлительно и-идите к патрону. Дайте мне его те-елефон! 
У него были такие грандиозные планы, что он готов был пустить в оборот все деньги мира. В этом блошином бизнесе мы с Жорой были совершенно беспомощны и слыли в глазах Вита полными профанами, просто потерянными для него. И меня, и Жору бесили разговоры о постоянных деловых встречах, каких-то договорах и обязательных платежах. А от упоминаний о партиях французских лифчиков или гонконговских плейеров просто тошнило. 
И все это наряду с тем, что уже полным ходом шло виртуальное строительство Пирамиды. Да-да Новой Атлантиды. Нам хотелось вернуть Золотой век. 
— Надеюсь, Тину свою ты уже приютил, — спрашивает Лена.
— Если честно, я просто забыл ее. Не до нее было, не до стишков… Мне казалось. Спустя годы я понял, как глубоко я ошибался. 
— Забыть я не мог, не мог, ну просто руки не доходили, понимаешь меня?
Мы всегда вынуждены были куда-то спешить, не опаздывать, быть пунктуальными и сдержанными, держать язык за зубами и ходить под присмотром бритых косноязычных бычков, плюющих на тротуар и вечно жующих соленые орешки. Этого мало — нужно было хитрить, лицемерить, ерничать, безбожно врать. Мы вынуждены были даже воровать. Не в привычном понимании — как булку с прилавка или сливу с лотка, нет — тихо, тайно, не вступая в битву с законом, но всячески его надувая и обходя. Вит никогда не рассказывал, как он это делает, но было ясно, что его мозг постоянно над этим работает. У него был широкий круг знакомств среди деловых людей и высоких чиновников, которые были у него на крючке. Случайный взгляд на страничку его засаленной и истрепанной записной книжки обнаруживал там галерею портретов не только торгашей женским бельем и винно-водочных продуктов, но и торговцев автоматов Калашникова, ракетного топлива, нефти и газа. Страницы иногда даже сверкали крупинками сибирского золота и якутских алмазов. А последняя запись на странице с буквой «П» говорила сама за себя: «Плутоний, переговоры с корейцами, суббота, 19.30». Одному Богу было известно, как во всех этих делах можно было найти живую жилу. Вит этим жил, и на первых порах нам тоже было любопытно, что творится в нашей торгашеской империи, но вскоре ее законы властвования взяли, как уже сказано, нас за горло. Это претило нашим творческим натурам и высоким устремлениям, и хотя Вит и настаивал, что здесь творчества не меньше, чем в науке, мы в конце концов воспротивились его напору, и, стараясь уйти от разговоров, даже прятались от него. Если же он находил нас, хватал за рукав и пер как танк, это приводило нас в ярость.
— Да иди ты со всеми своими памперсами и подгузниками в самую глубокую задницу! — возмущался Жора.
Вит выслушивал такие возмущения, не моргнув глазом, и продолжал дергать за рукав. Тогда Жора хватал дубленку и выскакивал на улицу. Доходило до того, что он подбегал к Виту весь в кулаках и набрасывался на тщедушного еврейчика с готовностью убить его, но это не пугало Вита и даже смешило его.
— Жор, я пе-екусь и о твоем будущем.
Если не было Жоры, Вит налегал на меня, и мне приходилось часами его выслушивать. А что было делать? В конечном счете он давал нам возможность безбедно существовать. Ведь нищета, каждый это знает, никому еще не позволяла добиться выдающихся результатов ни в какой из сфер человеческой деятельности. Нищий всегда творчески мертв, и никто меня в этом не переубедит. Для творческого человека нет в мире ничего хуже, чем жить в нищете, но для пробуждения творческого начала, я не знаю и ничего более мощного, чем нищета. 
— Ты ведь кроме своих клеточек и какой-то надуманной Пирамиды,  — сказал как-то Жора, — ничего знать не хочешь. Да ничего и не можешь, не так ли? 
Это был не упрек, это была голая правда, от которой невозможно было спрятаться. И я больше с подобными вопросами к Жоре не лез. Жора верил в торгашеский талант Вита, целиком и полностью доверял Виту, а я доверял Жоре, и этого было достаточно, чтобы заниматься любимым делом и жить припеваючи.
 
ГЛАВА 8
Теперь мысль о Пирамиде, как о геометрической модели совершенной жизни просто преследовала меня по пятам. Навязчивая идея? Да нет. Просто если тебе однажды пришло в голову что-то важное на твой взгляд, такое, что зацепило тебя за живое, всколыхнуло и выбило из колеи повседневного топтания на одном месте, это что-то уже не отпустит тебя, не оставит в покое. С людьми поиска, ловцами жар-птиц, это случается на каждом шагу. Случилось и со мной. Модель Жизни — Пирамида — это как пространственная модель атома или модель ДНК. На мой взгляд они гениальны. Вот скажи мне — Резерфорд и Бор — Нобелевские лауреаты?
— Ну да! Кажется…
Лена щурит глаза, пытаясь вспомнить.
— И Крик, и Уотсон?..
В этом Лена уверена:
— Разумеется!.. 
Так ведь и моя модель жизни ни чем не хуже ни модели атома, ни ДНК!
Одним словом, Пирамида прилипла как банный лист. Она стала для меня предметом непрестанного думания, довлела над всем остальным, царила и господствовала, и безраздельно властвовала над моим внутренним миром. В чем же, собственно, было дело? Вот как я рассуждал. Всему миру известно, что жизнь, как когда-то считали, земля, держится на трех китах: экономика, экология, социум… Это аспекты устойчивого развития, о которых и в Рио-де-Жанейро, и спустя десять лет в Йоханнесбурге, а недавно в Брюсселе с пылом и жаром спорили и экологи, и политики, и экономисты…
— Ты говорил на четырех, — говорит Лена.
— Верно, к этим трем китам, признанным и бесспорным, я прибавил четвертого — личность. Личность или, собственно, власть. Власть так называемого разума так называемого Homo sapiens безусловно вершит жизнь на земле, ведает множеством ее проявлений. Роль личности в истории…
 — Я прекрасно понимаю и признаю эту роль, — говорит Лена.
 — Вот видишь! Ты легко согласилась…
 — Еще бы!
— Так вот… Все четыре наши кита состоят из генов. И вот что еще надо признать: какие в экономике гены? Зависит ли, так сказать, качество экономики от работы генов? А как же! Конечно! Экономику ведь делают неэкономной люди, натоптанные генами, как бочки тюлькой. Говорят, что законы экономики не зависят от деятельности человека. Я скажу: это — неправда! Все это выдумка лукавых, сухих счетчиков, калькуляторов жизни. Даже самый старший экономист мира, дедушка Маркс, весь, весь с головы до ног состоял из генов. И его тяжелейший и величественный «Капитал» — плод работы его генотипа. Разве не так?
Лена не уверена:
— Никто так не думает. Гены в экономике?..
— Это было еще одно Жорино открытие: «генная экономика»! 
Вот еще одно доказательство: не было бы на планете Земля человека, не было бы и никакой экономики. Не было бы вообще угрозы для жизни! И не нужно было бы строить никаких пирамид. Но это другая тема, мы ее еще обсудим. Итак, хороша ли, плоха ли экономика жизни — зависит от людей. Зависит ли количество ВВП на душу населения от активности генов премьер-министра или парикмахера? Еще как!
Лена удивлена:
— Никто так не думает.
Я кормлю Макса медом с ладони.
— В том-то и дело. Итак, правило первое: экономика человечна. Если это так, то гены людей управляют и экономикой. Правило второе… Все остальные правила сводятся к одному: генофонд планеты — основа жизни, основание нашей пирамиды, и все проявления ее составляющих — экономики, экологии, социума и власти определяются работой генов. Феноменологию жизни творят гены. Правда, Макс? Теорема доказана?
Лена и не сомневается:
— Это ясно как день. 
Макс облизывается.
— Ясно-то ясно. Почему же жизнь висит на волоске? Сегодня пирамида жизни — как Пизанская башня. Кособочит, горбится, выпирает… Если экономика хороша — страдает экология, если власть узурпирована — страдает народ… Это сплошь и рядом, примеров — тысячи. В чем же дело? Нет гармонии. Кривая Пирамида. Горбатая. И выровнять ее могут только гены.
— Только гены? Но как?
— Вот и я спрашивал себя: как?!
Макс смотрит на меня, не мигая.
— Как, Макс?
— Уав!
В середине декабря, как сейчас помню, это была суббота, я затянул Жору в ЦУМ, и мы купили себе роскошные дубленки. Зима была холодной и ходить в демисезонном пальто по Москве было холодно и просто неприлично. Дубленки в жуткий мороз — это было прекрасно! Чувствуешь себя, как на печке. И выглядели мы с Жорой в них солидно и достойно.
— Эка навалило! — смеялся Жора, бухаясь в дубленке в огромный сугроб.
 
ГЛАВА 9
Помню, он прилетел то ли из Перу, то ли из Мексики и, когда я спросил у него по дороге из аэропорта, не желает ли он выслушать, как мы тут без него расправились с совершенством, он только ухмыльнулся. И после небольшой паузы произнес:
— Знаешь, эта твоя Пирамида не выходит у меня из головы. Похоже, что эгрегор Пирамиды уже прочно овладел сознанием масс. Весь мир говорит о совершенстве, но разве можно верить словам тех, кто живет в роскоши, кто в пост завтракает рябчиками и засаленными губами произносит тосты, славя равенство и справедливость? Я могу тебе точно сказать: мы свернем себе шеи и обломаем ноги. Это, конечно, мягко сказано.
Через час он снова набросился со всем своим пылом и жаром на толстозадых без всякого предисловия и, как мне казалось, без всяких видимых причин. Просто он был не в духе. Я не часто видел его в гневе и никогда не видел сердитым. Он всегда всему и всем улыбался. Его ничем нельзя было удивить. Ни обидеть, ни рассердить. Несправедливость же приводила его в бешенство.
— Среди этой своры, — сказал он, — я не знаю ни одного, кто на самом деле жаждал бы торжества справедливости. Все они одним миром мазаны, и от нас требуется лишь только одно…
Затем он стал перечислять то, что уже говорил мне тысячу раз. Я не мешал ему высказаться. Когда пар нарочитого недовольства был выпущен, Жора произнес:
— Так что до совершенства нам, как до Киева пёхом. Поэтому имена здесь не имеют значения.
Какие имена? Для меня это осталось загадкой. 
Затем он подробно рассказывал о своем участии в раскопках Мачу-Пикчу и о достопримечательностях Чичен-Ица, восторгаясь не только технологией их строительства, но и системой правления, которую называл истинной демократией. Одному Богу было известно, как он эту демократию определил. 
— Что такое «демократия Пирамиды»? — спрашивает Лена.
— Ее принципы совершенства. 
При каждом удобном случае он не упускал возможности рассказывать о своих принципах.
Твердя нам свою рацею, Жора весь преображался. Он светился, сиял, и еще ярче горели немыслимой синью его глаза. Было ясно, что эти три кита давно теснили его мозг, и вот он пустил их в свободное плавание. Это были часы откровений. Мы сидели перед ним, как те евреи перед Иисусом, читающим им Нагорную проповедь. 
Когда Жора так серьезно о чем-нибудь говорил, невольно хотелось прислушаться. Так уж повелось, что каждая его фраза, сказанная в таком тоне (ведь чаще всего он просто противоречил, если не ерничал) несла в себе нечто новое, да. Щеки покрывались румянцем и время от времени ехал к затылку ежистый скальп, обнажая и без того высокий лоб.
— И прицепи, — продолжал Жора, — прицепи на флаг своего совершенства вот такой лозунг-девиз: «Мы не должны быть сильнее самого слабого!». 
            Это и была та самая фраза, которую он так долго вынашивал. Да! Мы не должны быть сильнее самого слабого! Жора сделал паузу, чтобы и мы смогли насладиться ею. Мы впитывали ее сладость. 
— Да, все эти власть имущие наполнены генами, но не человеческими, а животными: свиньи, волка, гиены, грифа, гада, жабы, тли… Противоречие в том, что…
— Да, в чем?!
— Золотой вопрос! — воскликнул Жора, на секунду задумался, затем:
— Вот же, вот, где разлом сознания! Человеку нужно помочь избавить себя от всего гадьего, жабьего, лисьего и волчьего и в то же время оставить в нем богово.…
 
ГЛАВА 10
Было ясно, что Жоре, как и прежде, нужны были только слушатели, чтобы сформулировать, наконец, то, о чем мы так долго и неуверенно размышляли. Да, Жора искал любой повод, чтобы свести воедино все наши разрозненные и несмелые представления о сути совершенства. Это было непросто.
Вот так полушутя и серьезно и были обнародованы основные принципы и правила новой жизни, по сути — стратегия совершенствования. Это был тот первичный бульон, на котором вскоре взошли первые ростки совершенства. 
Я возражал…
— Да, ладно, — сказал он примирительно, взяв меня за рукав, — ты ни в чем не виноват. Все мы такие. Нет в нас меры. Ах, как нам не хватает меры! Est modus in rebus! (Есть мера в вещах! — Лат.).
Оказалось, что недра гена неисчерпаемы, как и недра атома. Мы нырнули в этот сладкий омут познания с головой, и никакая соломинка нас уже спасти не могла. 
— Тебе не кажется, — спросил я однажды Жору, — что ты мечешь бисер перед свиньями?
— Даже свиньи, — ответил Жора, — могут отличить зачерствевший хлеб от дерьма. — Но, знаешь, — устало добавил он, — иногда наступает такая унылая пустота, что и жить не хочется. Но мы должны уметь разговаривать, не уставать разговаривать, нести в мир знания, знания, растолковывать, если хочешь, наставлять, навязывать, если хочешь — петь! Да, петь им нашу Пирамиду, танцевать ее, вкладывать в клювики... 
Он снова нашел Тину:
«… лови меня по буквам «Н.Е. О.Т.Д.А.М.!»
В твои покои — верною рабою,
Гребцом твоих безжалостных галер,
Княжною, амазонкой, крепостною,
Ребенком, вне конфессий, храмов, вер:
Из поцелуев тонкую финифть…
Волной по коже — теплое дыханье…
Расставь на теле знаки препинанья:
«помиловать…
 нельзя её
 казнить».
— При чем тут ваша пирамида? — спросил Валерочка.
Жора даже не скривился, пропустив вопрос мимо ушей. И продолжал:
— Собирать буковки, как зерна, в слова-караваи, чтобы этими хлебами накормить все человечество. Как Иисус накормил своих голодных овец. Ведь слова — это то, что останется в них навсегда. Строи слов! Мы должны каждый день, каждый день упражняться в щедрости. И нельзя ни на шаг уходить от своих обещаний, иначе в нас быстро разуверятся, а нет ничего хуже, чем разочарование.
Какое отношение имеют Тинины финифти, конфессии и храмы к нашей Пирамиде стало ясно уже на следующий день. 
Почему Жора ни разу не вспомнил о принципах трансмутации и Монтескье, я не знал. И — ни слова о добровольной простоте! Я спросил его: почему?..
— Потому, — сказал Жора, — что сегодня среди людей лютует самый главный принцип: homo homini lupus est (Человек человеку волк, — лат.). Но мы победим и этого зверя! Мы его зажарим на вертеле и сожрем с кетчупом, с перчиком и горчичкой, а?! Правда, Макс?
 
ГЛАВА 11
Теперь, когда уже все известно, кажется невероятным, что Жора, точно какой-то там Нострадамус, смог так далеко заглянуть в будущее. Он и сам, вероятно, не предполагал, что держит в руках вожжи правления новой жизнью. То, о чем он говорил, не было для меня потрясением, тем не менее я испытывал чувство невероятной прозрачности, ясности наших дальнейший действий. А с ясностью приходила и уверенность в правильности выбранного нами пути. Четкая формулировка принципов позволяла нащупать под ногами твердую почву. 
И вот что еще мне тогда пришло в голову: Жора — пророк! Его интуиция и постоянное думание, даже, можно сказать, жизнь в проблеме, познавание ее изнутри, то, что все называют эмпатией, несомненно давали ему преимущество перед нами. Без Жоры, теперь-то я в этом уверен, нечего было и помышлять браться за выправление кривой жизни. А ведь было время, когда он (как апостол Павел) был противником строительства Пирамиды. Теперь же он яростно Ее защищал.
Стремление к совершенству стало у нас основным признаком выживания. Мода на совершенство затмила все плотские позывы и поползновения. Необоримое желание духоборства влекло умы и сердца людей к свету, заставляло тянуться к Небу, задрав голову вверх и встав даже на цыпочки, ввергало в иго смирения и святости. Такое состояние души бередило лучшие умы. Такое еще никому на свете не удавалось. Такое — было возвышенным, величественным и вожделенным. И стоило дорогого.
         — Это же пытка, нечеловеческие усилия… Человек не в силах…
— Бог не по силам не дает. 
— Это же клеть Христа! — восклицает Елена. 
— Вот такая была парадигма, вот такие пролегомены…
Так мы мечтали.
— Чтобы подвинуть мир, — настаивал Жора, — нужно прежде подвинуть себя. 
Я всецело разделял этот тезис: преображение неизбежно!
— Это — как горячим шёпотом зажечь свечу, — сказал Жора. 
Визуализация совершенства и эгрегор Пирамиды пропитали нас от корней волос аж до кончиков ногтей!
Когда с принципами было покончено, какое-то время мы просто ничего не делали. Даже Жора, казалось, впал в спячку. Мы думали. Да, я уверен, что каждый из нас теперь сам задавал себе вопросы и сам на них отвечал. А когда ответа не было, мы записывали свой вопрос в вопросник или запоминали, чтобы в нужный момент задать его Жоре. Что касается меня, то я и сам старался уяснить, что же, собственно, представляет собой эта самая Пирамида, очарование и сила которой росли с каждым днем. Мы не раз с Жорой рассуждали о ее сути, сущности, существе, о Ее структуре… В чем ее явление, неожиданность, так сказать, ее самость и смелость? По правде говоря, у меня не было ясного понимания. Можно ли строить нашу Пирамиду, не представляя для себя Ее стержень, кровь, Ее соль? Нет, нельзя. Мы должны разжевать Ее до последнего зернышка, разобрать на мелкие части, разложить по полочкам… И развесить по стенам как таблицу умножения, как календари, как портретики своих кумиров. 
Эти беседы, надо признать, были достаточно скучными и становились всегда оживленнее, лишь когда речь заходила о коммерческой стороне наших изысканий. И здесь Виту не было равных.
 
ГЛАВА 12
Наше путешествие в царство гена не было напрасным. Мы все настойчивее осваивали его недра, рыскали по его нехоженым тропам и Жора — наш поводырь и наставник, с каждым днем открывал нам глаза на мир гена. Его взгляды иногда нас просто шокировали.
— Недра гена, — проповедовал Жора, — неисчерпаемы и бесконечно щедры, и содержат в себе такие залежи добродетелей, что ни одному государю с его узким умом такое и не снилось. Запасы тепла и света, справедливости и альтруизма в недрах наших генов так велики, что этого добра хватило бы на тысячу человечеств. На сто тысяч человечеств! Здесь есть место, где разгуляться счастью. Каждый ген отличается ненасытной щедростью для того, кто способен быть бережным, даже, можно сказать, скупым на слова, но расточительным на дела добродетельные. Щедрость гена — это такой Божий дар! И согласие, и взаимная приязнь, и любовь, и Любовь! здесь хранятся неподъемными, невыработанными, просто чудовищно невостребованными пластами. Бери — не хочу! Высвобожденная энергия гена — это же очевидно! — даст фору любому другому виду энергии. В утробе гена запечатана сила невиданной доселе мощи. Атомная — ей не годится ни в какие подметки! Задача состоит в том, чтобы человечество разведало, наконец, эти залежи и потихоньку, остерегаясь торопливости и присущей ему беспощадной жадности, шаг за шагом, даже дюйм за дюймом, бережно и нежно стало добывать на гора по зернышку, по грану это золото высочайшей пробы, хрусталь веры и духа, строя новый ковчег, новую Пирамиду жизни, Храм, созидая и творя на земле, наконец-то! Царствие Небесное. Да, наконец!.
— Две тысячи лет тому назад, — говорил он, — Иисус указал надежный и единственный Путь совершенствования человека — через геном. Ведь что такое плодоносное зачатие? Чудо? Чудо!.. Две тысячи лет ушло на разгадку этого Чуда. Истинно все тайное становится явным. 
Жора не мог, не имел теперь права не уточнить подробности. Он вдруг встал и застыл в абсолютной отрешенности… Как страх! Как молния без грома! Наконец:
«Как у мумий 
Самум…
Огненное безумие…
Колюч песок
И воздуха столб
В глотке…
Из пламени ветер в пустыне
Моей соткан…».
Тишина просто звенела.
Жора встряхнул головой, вдруг улыбнулся. И глубоко вдохнул. Будто ему не хватило воздуха.
— Вот это и есть чудо! Столб пламени в глотке! Разве нет? Это такое чудо, как и ваше плодоносное зачатие! Ну как вам объяснить? Понимаете…
Я понимал Жору: он уже не отдаст Тину никому — он с ней сросся! Пророс в нее всей своей кровью, ввинтился в ее геном! Я не понимал только одного: чем это нам грозило?
Между тем, Жора продолжал:
— Сегодня человек дошел и умом и наукой, что его геном — величайшая святыня, несущая в себе зародыш жизни и свет совершенства. Иисус — Учитель! Он на собственной жизни показал, как нужно к Нему стремиться. Его know how как раз в том и состоит, что сделать человека лучше, а мы говорим совершеннее, можно только прилепившись к Нему Самому. Нужно слиться с Ним воедино, слепиться, въесться, впиться в его геном зубами совершенства и грызть, грызть в нем все человеческое, грызть до последней жилы, аж пока не пробьется, не выблеснет сизый вьюнок совершенства, порождая его пожар. 
Разъяснять существо всякой сущности было для Жоры истинным наслаждением.
— Бог оплодотворил Своим Плодоносным Лучом Марию, земную, сделав Ее Неземной! Это значит, что к гаплоидному набору хромосом Марии — такой же земной женщины, как все мы, Он присоединил Половину Своих Божественных Хромосом — Свой Совершенный Гаплоидный Набор, недостающую для совершенства Свою половину … 
— Но как?! Как себе это представить?
— Плодоносный Луч — Святой Дух, Биополе… Он достроил земную полуспираль ДНК Своей Полуспиралью — Божественной...
— И… 
— И родился Иисус — Человек Совершенный, Сын Бога и человека, Богочеловек. Совершенство свершилось! Вот, вот вам Путь, сказал Он. И всей Своей Жизнью показал всем нам, как нужно жить, чтобы стать совершенным.
С какой стати Жора вдруг перешел а Христа мне стало ясно только со временем.
 
ГЛАВА 13 
Разумеется, что наступающая эпоха, эра использования информационной силы гена в повседневной жизни, как в свое время энергии атома, требует ответов на множество вопросов. Эра генной инженерии, генной социологии, генной экономики… Все это и есть путь в эру информационных технологий, которая с каждым днем прет как танк, как танк... Ведь самая главная для жизни информация содержится в генах. В генах, а не в цифровых технологиях. Жора был абсолютно прав, нанизав различные проявления жизни на генный стержень, положив в их основу генный хребет. Гены всюду, везде… Не видеть этого — слыть близоруким. Гены, только гены, считали мы, спасут этот мир от неминуемой гибели. Нужно лишь накинуть на них узду! И чтобы провести его коренное преобразование, я подчеркиваю — коренное преобразование, если хотите — преображение, необходимо апеллировать только к гену. Сегодня ясно одно: энтропия жизни неумолимо растет и каждый человек, хоть однажды задумавшийся над этим, должен все силы свои отдать на борьбу с этим ростом. Вот великий пример Человечности. Мы должны с Ней дружить и стараться хотя бы поддерживать Ее status quo. Мы ведь строим нашу Пирамиду и по принципу золотого сечения. Она — Колокол Духа! 
— Колокол?
Лене нравится такое сравнение!
— Колокол! И эти пять основных принципов, собственно, и составляют нуменологию нашей Пирамиды, нуменологию совершенной жизни.
— Нуменологию?
Лена не совсем понимает.
— Да. Ее суть, стержень, кость, корень… Ее, так сказать, внутреннее содержание. Архитектонику!.. Как триедин Бог, так пятиедина наша Пирамида.
— Пирамида — это и матрица жизни, — говорил я, — мерка, по которой, руководствуясь принципом обратной биологической связи, необходимо сверять наши мысли и действия, мера всего во всем. Это весы чести, совести, справедливости… И еще это — капкан совершенства…
— Капкан?!
— Чтобы вырваться из нее, — я просто наслаждался этим утверждением, — нужно отгрызть себе лапу…
И мой собеседник отдергивал свою руку, как от огня. И не требовал больше никаких доказательств. 
— И еще, — спешил я добавить, — это цитадель совершенства.
— Цитадель?..
Лена в восторге!
— Цитадель!
И пояснял:
— Устойчивое развитие жизни, по сути, является свитием ее составляющих в одну точку, точку гармонии, абсолютного совершенства жизни. А симметрия их развития как раз и обеспечивает устойчивость жизни.
— Гениально! Просто гениально! — восхищался стратег. — Свитие!.. Это значит — вить гнездо жизни… 
Это было еще одним откровением. Теперь восхищался и я. Этим образом. Глаза мои просто искрились, я был горд и всесилен!
И чувствовал себя Богом!..
— Но как же быть с «не убий», «не кради», «не прелюбодействуй»? — спрашивает Лена. — Как быть с декалогом совершенства? С Нагорной проповедью?..
— Я же уже говорил: это феноменология, проявление, манифестация нуменологии, это уже работа сознания. 
Мы понимали, что такие амбиции имели шанс на успех лишь при условии, что нам удастся пробраться, прокрасться в святая святых тонкой структуры генома. Для этого нам требовалось по меньшей мере привлечь на свою сторону академическую науку и заполучить классных технологов. Сначала нас встречали в штыки:
— Нет-нет, это невероятно! Абсурд! Утопия! Детский лепет.
Но кто-то неуверенно поддержал:
— Пирамида — это все-таки путь развития…
Разумеется, мы хватались за соломинку, соглашались. Даже настаивали:
— Лучший! Лучший из всех путей, известных до сих пор человечеству.
— Лучше, чем The Americen Way of Life? — спрашивает Лена.
— Америка, — проповедовал Жора, — страна плавильного тигля. Страна эмигрантов, переплавленных в Америку. Американцы не только самостоятельны, они самодостаточны. Убегая от натиска зла, от преследований и несправедливости, они организовались в кристалл света и чистоты. Их демократия, вызревшая на дрожжах непоколебимой устойчивости и справедливости…
Я не мог смотреть, как они наваливались на Жору:
— Глобализация, — брал я на себя смелость, — это тупиковое направление. Только пирамидизация способна…
Лена не принимает это:
— Слово-то какое!
Я тоже остерегался спорных вопросов и новых слов, но иногда без этого было нельзя обойтись.
— Пожалуйста! Если угодно: The Pyramiden Way of Life!
Это было убедительно! Когда я видел, что они чего-то недопонимают, я пускался в разъяснения, и вскоре у них светлели глаза. Или не светлели.
Лена не отступала:
— Но есть еще дзен-буддизм, дейнетика, каббала, Кастаньеда…The Chrystos Way of Life…. А о чем говорил Заратустра? А мысли ученых пандитов, знатоков Вед, и святых садху, того же Шри Чайтанья Махапрабху? Разве все это не путь? И Атлантида… Правда, от этой страны осталось только название. Что если это только выдумка Платона?
— Да есть, — соглашался я. 
Мы засиживались до поздней ночи, если не до утра. Столь далеко идущие планы завораживали слушателей. Около полуночи мой рассказ воспринимался как вполне реалистическая история и возможная программа конкретных действий. И даже с утра, когда у каждого в голове была своя программа на день, мой собеседник сам начинал мне рассказывать нашу Пирамиду, кивая головой, мол, давай дальше, это же ясно, как день. Сбивчиво и торопясь. Или упорно возражая. Выходило нескладно, а порой и смешно, позиция собеседника хоть и была убедительна, тем не менее круг желающих жить в Пирамиде рос и ширился.
И всем нам теперь было ясно — наступила эра Христа.
 
ГЛАВА 14 
Мир, казалось, устал от наших пролегоменов и притч, выкладок и причитаний. Меня стали обходить стороной, многие бежали, многие умолкли и успокоились. Да!.. Против нас ополчились многие академики. Один нобелевский лауреат, Жорин друг и сподвижник, жертвуя дружбой, назвал нас обыкновенными шарлатанами. Против нас восстала и церковь. Какой-то кардинал даже призвал предать нас анафеме: «Это же святотатство!». Особенно свирепствовал некий Майкл Зеллвегер, действующий генерал и военнопромышленник, которому Жора отказался предоставить нашу разработку по этническому оружию. Передай ему, грозился он мне, что я его просто урою. Жора хохотал. Вит же, напротив, относился к угрозам серьезно: «Э-эти не отпустят, э-эти ууу-роют». Юля удивлялась: «Господи, как же еще гадок мир!». А Ушков даже запугивал нас: «Вы не имеете права, и я буду вынужден рассказать…». Он находил, как всегда, изъяны в архитектонике Пирамиды и говорил, что она напоминает ему Эйфелеву башню. На какое-то время мы поприутихли, отказавшись от приглашений. Как потом выяснилось, все предосторожности были тщетными. Иго совершенства многим оказалось не по зубам. И ведь отступать было некуда. Я потерял всякий страх. А для тех, кто еще проявлял любопытство к устройству мира, кто не потерял еще веры в меня, я не уставал повторять: эта блистательная модель, говорил я, удивительным образом соединила в себе нуменологию и феноменологию жизни, красиво и просто объясняя ее существо и смысл. Пирамида выбрана еще и потому, что она является одной из наиболее устойчивых сооружений и символизирует вечность.
Итак: тотальный аудит и квантификация жизни!
— Квантификация жизни — это так не просто.
— Особенно привлекательна духометрия. Поскольку человечеству не удалось до сих пор повысить уровень сознательности людей назиданием и проповедями нравственных истин, духометрия приобретает важнейшее значение в создании Человека совершенного. Ты спросишь — как?
— Как?
— Просто, — как всегда парировал я, — очень просто…
И рассказывал снова и снова о количестве достоинства, любви, чести, совести…
Странным образом наши проповеди не увеличивали число наших сторонников, а уменьшали. Но остановить нас было уже невозможно. 
Мы наступали! И как могли старались формализовать наше учение. Я даже предложил Шведской Академии учредить еще одну номинанту в присуждении Нобелевских премий: «За открытие Формулы любви». И расписал, что к чему. Чтобы экспертов любви эта формула зацепила, так сказать, за живое. Я даже указал способы отбора таких экспертов в специализированный Комитет по любви. И оставил точный свой адрес, сайт, контактные телефоны, E-mail… 
Никто не позвонил.
 
ГЛАВА 15
Собственно, все, что мы рассказывали о Пирамиде — это и есть Манифест Царства Божьего, подробное его изложение согласно требованиям современной науки. В наших январских тезисах каждый может найти основные вехи на пути к совершенству, а Программа подробных действий с технико-экономическим обоснованием, основанном на скрупулезно-дотошном изучении проявлений иерархической организации жизни посредством менеджмента и тотального аудита занимает целых сто семнадцать увесистых томов.…
Блошиный бизнес Вита приносил немалые доходы, и львиную их долю мы отдавали на финансирование наших изысканий. Мы прекрасно обустроили наши лаборатории, закупали с выставок и по договоренности с представителями иностранных фирм новейшее, с иголочки, научное оборудование — хроматографы, спектрофотометры, цейссовские микроскопы… Сердцем нашей кухни стали боксы для клонирования. Вход сюда был строго воспрещен и вообще наша кухня располагалась, можно сказать, вне досягаемости, на окраине Москвы, куда ехать кому бы то ни было — было просто лень. Даже Жорины ребята толком не знали, куда мы исчезали на день-другой или на недельку. Это было обычное дело — долго не встречаться и при встрече не удивляться друг другу. Здесь было все новенькое, чистота и стерильность, пунктуальность и вежливость. Персонал знал свое дело и делал его хорошо без всякого любопытства к тому, чем он занят. Святая святых — так можно было бы охарактеризовать нашу творческую мастерскую. Здесь мы молились, немо разговаривая с самим Богом. Мы, как Эллочка-людоедка, ограничили даже запас своих слов: личность, власть, экономика, экология… Слово «ген» для нас стало священным, а слово «клон» мы даже не произносили, стараясь не упоминать его всуе. Пирамида стала нашей мечтой, образом жизни, мировоззрением. Пирамида — как Храм! Чтобы своими глазами видеть все, что происходит внутри наших клеточек, мы установили сканирующий электронный микроскоп. Самыми современными способами и методами мы следили за тем, как они живут, какие испытывают трудности при разных нагрузках, как их преодолевают и какую предлагают нам, исследователям, информацию к размышлению.
Для того чтобы всех этих будущих гениев хоть как-то упорядочить, мы стали перед выбором: кого выбросить и кого оставить? Мы должны были взять на себя роль Творца или Природы с ее естественным отбором, а на худой конец — пытливого селекционера, возжелавшего вывести лучшую породу людей. Но что положить в основу отбора? И с кого начать? В конце концов, чего мы, собственно, добиваемся? Было множество мнений. До этого момента у нас никогда не было разногласий. Жора со всем всегда соглашался. А тут вдруг... Мы с Жорой спорили до хрипоты, обзывая друг друга чокнутыми и тупицами, доходило до того, что мы неделями не могли видеть друг друга. Смешно сказать, но мы напоминали то детей, не поделивших игрушку, то непримиримых врагов, готовых вцепиться друг другу в горло, а то и опустившихся забулдыг, нализавшихся пива с водкой и беспомощных в своих действиях. Между тем, мы — друзья и соратники, удавили бы каждого, кто осмелился бы оскорбить кого-то из нас.
Итак, требовалось сформулировать генеральную линию наших дальнейших действий, основную цель, направление главного удара. Это удивительно, но у нас этого не было.
— Что если по велению доброй воли, — сказал как-то Жора, — собрать, свести, свить воедино в одни заботливые, умные, трудолюбивые руки все современные технологии, обеспечить эти руки достойным финансированием и указать Путь к совершенству: твори! К тому есть все предпосылки: все составляющие Пирамиды подробно изучены, а?..
Он смотрел на меня своими синими глазами, но, как часто бывало, не видел меня. Я понимал — что бы я ни ответил, он не услышит меня.
— А? — снова спросил он и, не дожидаясь ответа, взял телефон и стал набирать номер.
Будто кто-то на другом конце провода мог ему ответить вместо меня.
— Legem… brevem… esse… oportet… (Закон должен быть краток, — лат.), — чеканя каждое слово, произнес Жора, — твори!.. 
Для меня было ясно одно: Жора уже вцепился в Пирамиду!
 
ГЛАВА 16
Одно дело получить клон из ядра живой клетки и совсем другое — из ядра клеток оттаявшего динозавра или мумифицированного фараона. Мы намучились… Я доставал книжки о Египте. О царях, фараонах…Теперь я знал историю Египта, как таблицу умножения. Уже этого было достаточно, чтобы считать свою жизнь прожитой не зря. Все фараоны были моими друзьями и близкими. Я в деталях изучил все способы консервации и мумификации тел и стал египтологом! И меня понесло… Я стал просто жить в Пирамиде, которую выстроил сам в собственном воображении, но не мумией, а живым ее обитателем, аборигеном, и не в каменном гробу — в Храме Жизни.
Кроме фрагментов тел Ленина и Пирогова, у нас теперь были и Мао-Цзедун, и Ким Ир Сен, и Хо Ши Мин. Ну и другие…
— Ты рассказывал: Чолбайсан, Мао, Энвера Ходжу…
— Чой!.. Чойбалсан!..
— Не все ли равно?
Наши ребята побывали и в Пекине, и Пхеньяне, и в Ханое. Все продается и все покупается! Сложнее всего им пришлось в Пекине, но и здесь деньги сделали свое дело. Хотя, правду сказать, от Мао нам досталось только несколько хиленьких волосинок с левой руки кормчего. 
— А член?..
— Что «член»?
— Вы же специализировались по членам?
— Смеешься… Ну, а самый большой наш успех — это Рамзес Первый. Это заслуга Жоры. Мы с ним обрыскали весь Египет, прежде чем попали в Луксор. Никакие наши уговоры хранителей мумии Рамзеса, ни уговоры, ни деньги, которые мы им предлагали, не возымели должного действия: мумия оставалась нетронутой. Тогда Жора пошел на крайние меры. Ему удалось обольстить какую-то толстую египтянку, которая после первой же ночи, проведенной с Жорой, готова была вынести нам не только кусочек мумии, но и завернутого в газету всего фараона. Жора смеялся:
— Путь к вечности лежит через сердце женщины…
— Да уж, через сердце…
— Дела сердечные правили и фараонами, и всем миром.
— Ну ты мастак! — восхищался я. 
— Учись, — сказал Жора, — пока я жив.
Мы прихватили с собой не только Рамзеса, но и одну из его жен, Тиу — кусочек мумии со спичечную головку.
— Это часть ее нижней губы, — сказал Жора, — она помнит всю страсть Рамзеса.
Для получения «живого» и «говорящего» генома необходимо ренатурировать ДНК, взятую из мумифицированной или формалинизированной ткани того, кого ты собираешься клонировать. Мертвая ДНК — это просто мусор…
— Ренатурировать? Как? Насколько я знаю, еще никому не удавалось…
— Биополем. В свое время, еще в подвале бани, мы сделали несколько попыток получить из мумифицированных органов животных, чучел пса, кролика и аиста, получить ядра клеток кожи и поместить их в яйцеклетки Джесси (так звали суку), крольчихи Белки и самки аиста, которого все называли Степаном. Мы не успели. Со Степаном, правда, ничего не вышло, но Джеська ходила беременной, а Белка сбежала по недосмотру нашего лаборанта. Вскоре я уехал и все распалось. Что случилось с Джеськой, никто толком сказать не мог. Но Джеська — это Джеська, а Ленин — это Ленин. Я понимал все сложности, которые меня ожидали, появись вдруг малыш-Ильич в новой ипостаси. Не нужно иметь богатое воображение, чтобы представить весь ворох мытарств, навалившихся бы на нас с рождением розовощекого крепыша — будущего вождя пролетариата. Но меня уже, как я сказал, несло. Остановиться было невозможно, мозг мой кипел от одной только мысли: вдруг получится! Это был зуд, чесотка. Ничто не может сравниться с желанием воплотить идею в жизнь. На карту было поставлено все. Все остальное теряло всякий интерес. Своими мыслями я теперь ни с кем не делился, стал неразговорчив, на что Жора не преминул заметить:
— Влюбился, так и скажи!..
Провидец!
 
ГЛАВА 17
Я рассказываю такие подробности, чтобы ты имела представление о нескончаемом потоке трудностей, преград и передряг, встречающихся и стеной стоявших на нашем пути. 
— Да-да, — говорит Лена, — я понимаю важность подробностей.
— Не сложно вырастить одного гомункулуса, он может стать результатом случайного стечения обстоятельств. Я тогда уже понимал, что там, в подвале бани, нам просто повезло, как везло Флеммингу, открывшему пенициллин, или Ньютону, голова которого оказалась на пути падающего яблока. Гораздо важнее добиться стабильности в клонировании, поставить производство человека с заданными качествами на поток. На это необходимо было, не раздумывая, положить лучшие годы жизни. Мы клали... 
Итак, пробил час! 
Семнадцатым в моей коллекции клеток был китаец Цзу-Сан-Ли, приехавший к Жоре из Штатов. Они были знакомы уже лет пять, у них были совместные работы по экспериментальному долгожительству мышек или крыс путем избирательного воздействия на биологически активные точки кожи. Жора успешно использовал свои рецепты, и китайцу стало любопытно, как Жоре удалось сочетать иглоукалывание с вытяжками из корня женьшеня и элеутерококка. Но дело было не в крысках или мышах. Жора с не меньшим успехом омолаживал знатных старушек, и они длительный период времени сохраняли свежесть и известную моложавость не только духа, но и тургора кожи. Жора держал свой секрет в тайне, но вскоре слухи о его небывалых достижениях расползлись по свету, и к нему потянулись вереницы людей. Тут уж Вит постарался с рекламой! Были не только женщины, но и дряхлеющие короли, состоятельные торговцы оружием, какие-то актеры и спортсмены, знатные попы и нефтяные магнаты. Даже Папа римский присылал своего гонца, да, сам понтифик, но сам так и не приехал. Китаец привез с собой свою жену, японку, годившуюся ему в матери, но баснословно богатую. Требовалась помощь в ее омоложении, и Жора дал согласие с ней поработать. Вот мне тогда и удалось заполучить в свою коллекцию китайскую и японскую кровь. Так мало-помалу коллекция пополнялась всеми цветами радуги. Здесь уже были и белые, и черные, и желтые, красные и голубые, серые и зеленые. Клетки различались и по национальному признаку. Англичане, русские, французы и турки, индусы и евреи... Были даже индейцы и мулаты, хотя ни тех, ни других, по-видимому, нельзя причислять к какой-то нации или национальности, как нельзя мула называть монгольским. 
Как в хорошей картинной галерее собраны работы известных мастеров всех времен и народов, так и у нас была собрана коллекция клеток всех рас, множества народностей и народов. Но были и клеточки простых смертных — пекарей, инженеров и швей, продавщиц мороженного и работников зоопарка, людей без рода и племени, разного пола и разного возраста, алкоголиков и заик, карликов и калек. Как мы их собирали — это целый роман. Как-нибудь я об этом скажу. Я не говорю о клетках множества животных и птиц, амфибий, рептилий и рыб, всяких там жучков-паучков, ужей и гадюк... А клетки растительного царства — тут и говорить нечего. Ясно, что всего этого было в избытке и все это всегда было под рукой. Какой выбор материала для пытливого ума! Твори, выдумывай любые сочетания, любые комбинации! Мы стали творцами судеб всего живого. Мы получили клоны, содержащие комбинированные признаки кактуса и ужа, секвойи и, например, вируса гриппа. Наши рукотворные химеры уже готовы были заселять планету. Селекционеры невиданных сочетаний неслыханных видов и форм жизни, мы чувствовали себя всесильными и всемогущими, подобными самому Богу. В наших руках были умопомрачительные возможности. Мы взвалили на себя непосильную ношу преобразователей жизни на планете Земля. Достойны ли мы были такой чести, и не слишком ли большая ответственность легла на наши плечи — этого мы просто знать не могли. Каково было чувствовать себя открывателями новой эпохи, эры! Да, так и было. А разве не так? У кого есть хоть капля воображения, тот может представить себе всю грандиозность наших планов.
— Могу себе представить, — говорит Лена.
— Не можешь!.. Никто не может!.. И мы не могли. Если бы мы хоть одной клеточкой знали все то, что нам уготовила жизнь. К тому времени мы, правда, еще ничего не сделали, мы только вышли на рубежи великих преобразований. Наши планы величественных побед над природой влекли нас в бездну неизведанного, но устоять перед этим мы были уже не в силах.
 
ГЛАВА 18
Я уже говорил, что мы встали перед выбором — кто первый? Кто-то всегда должен быть первым. Как Гагарин в космосе или Америго Веспуччи в Америке. Хотя кто знает, сколько их было до Гагарина и до Веспуччи? Начать с себя у нас не хватило мужества — что потом с собой делать? Тут и так не знаешь, куда себя девать, а если появится твой двойник — кровь родная — как быть с ним? 
— У нас где-то там завалялся Брежнев, — сказал Жора, — мы же брали когда-то его клеточки, кровь на даче, мочу… Ты помнишь? Они сохранились?
Я помнил. Они сохранились.
— Этого пердуна не жалко! Ты не против?
Мы не осмелились пустить в рост ни Ленина (хотя близилось 22 апреля), ни Маркса, ни Энгельса, ни Наполеона или Рамзеса. Ленин — первый из мертвых! Это не совсем укладывалось в голове. Это — как воскрешение Лазаря! Если не Самого Иисуса! Что-то мешало принять такое решение.
Честь перешагнуть Рубикон эпох досталась какому-то африканцу, эфиопу или конголезцу, курчавый локон которого попал к нам совершенно случайно. Выбор пал на бывшего олимпийского чемпиона Абебе Бикилу, кажется, так его звали, приехавшего в университет Патриса Лумумбы по каким-то делам. 
— Эфиопа.
— Ну да, чемпиона. Он стал нашим пробным камнем, вернее, первым блином. Важно было рассчитать время и дату предстоящих родов. Нам нужен был плод, рожденный в Овне, поскольку…
— В чем-чем рожденный? — не поняла Лена.
— В Овне.
— Извини, мне послышалось в…
— Нет, в Овне.
— Почему в Овне?
— Это неважно.
 
ГЛАВА 19
И были роды, и был первый крик…
— Это был гетерогенный геном, сложный, смешанный?
— Нет. Это была линия, чистая как слеза.
— Никаких разбавлений?
— Господи, какие это были роды! Наша искусственная матка…
— Матка? Это еще что за чудо?
— Истинное чудо! Да! Мы прозвали ее Милашкой. Никакие Азы не могли теперь с ней сравниться!
Созданием искусственных плаценты и матки мы убили не одного из зайцев. Во-первых, мы напрочь избавились от всех чисто женских проблем. Ни охов, ни ахов, ни токсикозов беременных, ни кесаревых сечений, ни преждевременных родов! Ничего этого не было и в помине. Одним махом решались и все этические проблемы. Вскоре это был обыкновенный конвейер по производству младенцев. С рождением каждого такого бутуза пуповина перерезалась, как ленточка при спуске на воду нового судна. Большому кораблю — большое плавание. Мы были уверены, что скоро наш флот, расплываясь по морю жизни, покорит и преобразует весь мир.
       Нам тогда здорово помог Стас. Он специально прилетел из Голландии и привез с собой целые узлы для «Милашки». У себя в Голландии он открыл производство искусственных органов: почек, печени, сердца и, кажется, даже глаз. Теперь это крупнейший в мире бизнес. Стас сколотил неплохой капитал и вошел в первую десятку самых богатых людей Европы. Совсем скоро, пройдет пара-тройка лет, и его «Милашка» завоюет мировой рынок. Ведь грядет эра обновления человечества. 
— Ты хочешь сказать, что спрос на ваших «Милашек» будет такой же, как на холодильники и стиральные машины?
— Как на тишину.
ГЛАВА 20
И вот наша «Милашка» выплеснула рыжеволосого розовотелого натоптыша с водянисто-голубыми глазами и здоровыми хватательными рефлексами. Крепким рыком прогремел его крик. 
— Рыжего? С голубыми глазами?!
— Мы ждали африканца и сами были обескуражены: почему белый?
Когда я услышал этот звонкий оглушающий звук, я заплакал. Все вокруг ликовали. Это была неслыханная победа нашей команды. Восторг разорвал мне грудь, радость выплеснулась из меня, как нефть из скважины, а вместе с ней выплеснулись и мысли о будущем. Я жил только этой счастливой минутой, сегодняшним днем, и все заботы и трудности, ожидавшие нас в недалеком завтра, просто выбросил из головы. Мы понимали, что Бог поселился в нас, что Он милостив, и пали ниц перед Его милостью. И уже ничему не удивлялись. Мы назвали натоптыша Иваном. One, Ван, Первый! Хотя для меня он и был вторым. Первым был, как ты знаешь, тот, Гуинплен. Аза…
— А она?..
— Не знаю. Все мысли о Пирамиде были тут же забыты. В заботах о новорожденном прошла неделя-другая. Мы все сбились с ног и ополоумели. А как же! Это ведь была неслыханная победа на тернистом пути к вечности! Теперь каждый день мы собирались рядом с боксом для новорожденных и спорили, спорили… 
Как горох из мешка снова посыпались предложения. Битый час или два мы искали варианты будущей судьбы Ивана, пока из-за приоткрытой двери не раздался нежный плач. 
— Маленький мой, — сказала Лиля и ринулась в бокс.
Плач стих. Мы гурьбой последовали за ней.
— Маленький мой, — повторила Лиля, беря Ивана на руки и, повернувшись к нам лицом, грозно приказала, — закройте дверь!
И все стало ясно: это теперь ее сын. 
Прошли месяцы. Малыш рос и отличался от Лилиных двойняшек лишь цветом кожи и глаз. Но доступ к нему, как к экспериментальному материалу для нас был закрыт. Нам оставалось только справляться о его здоровье и время от времени дарить Лиле подарки. Мы потихоньку смирились с тем, что с Иваном придется нам распрощаться. Пусть живет под Лилиным присмотром, решили мы. На Иване мы, так сказать, только опробовали, обкатали, нашу «Милашку». Она работала превосходно! 
— Она заменила Азу.
— Да, Аза… С Азой было покончено. «Милашка» крепко встала на ноги…
— Покончено?..
— В том смысле, что… Ну, ты понимаешь. Нам нужен был другой Иван. Петр или Мафусаил, мальчик, который бы рос и развивался не в течение двадцати лет, как все, а сразу, сейчас, в продолжение месяца или двух. Своей продолжительностью жизни мы ведь были весьма стеснены во времени. А каждому хотелось увидеть зрелые плоды своей деятельности, так сказать, отдаленные результаты. Это — годы, десятки лет. Ожидание здесь равносильно смерти. Мы устали ждать.
 
ГЛАВА 21
А Иван тем временем рос, набирая вес, радуясь жизни. Это был тот случай, когда первый блин не оказался комом. Но все последующие — сыпались комьями, как горох с горы. Я не рассказываю подробно об издержках нашего производства, они ведь неизбежны как в каждом великом деле. Замечу лишь, что наша «Милашка» была чересчур чувствительной. Ее биополе обнаруживало всякую фальшь и отвергало любые наши ухищрения. Находиться рядом с ней с мыслями о какой-либо выгоде — значило перечеркнуть получение желаемого результата. Она легко распознавала жадничание и фарисейство, тщеславие и крохоборство, и заставить ее рожать бездуховных болванчиков, сделать частью конвейера по производству мясных натоптышей было невозможно. Программа ее работы была настроена на возрождение высокой духовности и обмануть «Милашку» еще никому не удавалось. Это был пропускной пункт в Пирамиду.
— В Пирамиду? В ту, что ты рисовал на салфетке?
— В настоящую. Это было Иисусово «игольное ушко», сквозь которое мог просочиться только тот, чьи помыслы были наполнены теплом и светом. Возникли проблемы. Наши ребята нервничали: им не удавалось заставить «Милашку» работать по их указке. Сначала мы недоумевали, искали причины неудач в несовершенстве программы, в технических узлах и электронном обеспечении, пока не заметили одну закономерность. «Милашка» терпеть не могла Вита. Как только он появлялся в лаборатории, она не то, что барахлила, она просто шла вразнос и тотчас выключалась. Даже Жора обратил на это внимание.
— Вит, — сказал он, — почему «Милаха» тебя не любит?
— Вы ее ба-алуете, — сказал Вит, — всыпьте-ка ей по за-аднице.
Я понимал, что из этого ничего не выйдет. Менять программу было нельзя, и перестраивать восприимчивость «Милашки» к справедливости и добру, так сказать, отуплять ее к обыденной жизни, было бы верхом бессердечия и ханжества. Ведь всю жизнь мы тянулись к Свету! 
— Вит, — сказал как-то Жора, — не подходи ты к ней близко, ладно? Надо проверить…
— Я вообще-то могу и уехать.
— Ты не обижайся, — сказал Жора, — но она тебя недолюбливает.
— Обижаться — это удел швейцаров и горничных, — отрезал Вит без единой запинки и заикинки.
— Вит, — сказал Жора, — ты очень умен, и мы все от этого страдаем.
— Стра-адание еще никому не вредило.
— Юль, — сказал Жора, улыбнувшись, — обними Вита.
— Пф!..
Как потом оказалось, наша «Милашка» легко распознавала духовный разлом между нами, всю недосказанность, которая всегда существует между партнерами в деле. Отсюда — выкидыши. Все наши усилия шли коту под хвост до тех пор, пока мы не выяснили причину. Потом, конечно, все образовалось.
— А Иван? Тот Первый? Что ж, он вырос?
— Умер. Вдруг. Внезапно. Внезапно вдруг умер... Кажется, от гриппа… Или от кори. Понимаешь, издержки технологии…
— Понимаю.
— А какие мы возлагали на него надежды!
— Я понимаю…
— И тогда мы отправились с Жорой в Техас.
— В Техас?
— И еще раз прошли весь Крестный путь Христа. Мы надеялись…
— Почему не Иерусалим?
— А вскоре и в Иерусалим.
 
ГЛАВА 22
А однажды мне снова приснился Юра, мы играли с ним в теннис, он выиграл сет и сказал:
— Ты бредешь в никуда. 
Я, как сказано, никогда не терзался угрызениями совести, и вдруг почувствовал себя виноватым. В чем? Односложно ответить на вопрос я не мог, но не мог уже и работать. Это была пустая трата времени. Я сказал об этом Жоре.
— Не выдумывай. Нет незаменимых людей.
— Помнишь, у нас был Юра Черненко?..
— Юрка? Как же, как же! Конечно, помню! Где он сейчас?..
Если бы я мог это знать. 
— А Тина, ваша Тина могла бы помочь вам? — спрашивает Лена.
Если бы я мог знать!
А Пирамида тем временем потихоньку складывалась в моей голове. Камень на камень, кирпич на кирпич… На прочный фундамент генофонда планеты крепкими и стройными, упорядоченными рядами укладывались тяжеленные глыбы раздумий и добытых научных фактов. Представление… Умозрительная модель. Как потом оказалось, Пирамиду в своей голове строил и Жора. Вскоре мы начали их сравнивать и примерять друг к дружке. Притирать, совмещать, склеивать. Так и рос день за днем наш Храм жизни. Час за часом…
Что же касается власти — тут, конечно, мы спорили. До хрипоты. Жора видел лидера этаким Александром или Цезарем, или Наполеоном, что было, в общем-то очевидно; мне же был ближе Христос. Его власть мне казалась непререкаемой и непревзойденной, власть совершенства. Потом мы пришли все-таки к консенсусу, но что было толку?
Когда книжка была написана, и Жора быстренько пролистал ее, он…
            — Какая книжка? — спрашивает Лена.
            — …он не удержался от замечаний.
«…излагаются  увлекательные  события  по  поиску  кандидатов в команду « создателей  Пирамиды».    Главный   герой  через  серию романтических   и  философских  приключений   формирует  свою  команду».
           Главный герой!
           Я не спросил тогда Жору, кто главный герой! Это ясно!
А однажды мне такое приснилось: наша Пирамида в лесах! В строительных лесах… И на них людей — как муравьев в муравейнике, видимо-невидимо, видимо-невидимо… Каждый занят своим важным неотложным делом, каждый спешит… Медленно. Со знанием дела. Строится Пирамида, растет, уже высится… 
Но вот кто-то сорвался с лесов… С криком!..
Я и проснулся.
 
© Колотенко В. Все права защищены.

К оглавлению...

Загрузка комментариев...

Храм Покрова на Нерли (1)
Михайло-Архангельский монастырь (1)
Этюд 2 (0)
Старик (1)
Москва, Малая Дмитровка (1)
Старая Москва, Кремль (0)
Ростов Великий (0)
Микулино Городище (0)
Москва, Новодевичий монастырь (0)
Ама (0)
Яндекс.Метрика           Рейтинг@Mail.ru     
 
 
RadioCMS    InstantCMS