Регистрация Авторизация В избранное
 
 
ТМД-ОНЛАЙН!
ТМДАудиопроекты слушать онлайн
ПРЕМЬЕРЫ на ТМДРадио
Художественная галерея
Дмитровка (0)
В старой Москве (0)
Москва, Новодевичий монастырь (0)
Медведева пустынь (0)
Зима (0)
Ама (0)
Москва, ул. Покровка (1)
Храм Покрова на Нерли (1)
Храм Христа Спасителя (0)
Этюд 2 (0)
Лубянская площадь (1)
Троице-Сергиева лавра (0)

«Железные паруса» (3 глава романа - Заводы Мангун-Кале) Михаил Белозёров

article747.jpg
Глава третья
 
Заводы Мангун-Кале
 
1.
С самого начала им везло и все шло гладко, словно по накатанной дороге.
К концу смены Он получил записку.
Бумага давно стала редкостью, и записка была нацарапана на куске пластика.
Записку принес полоумный уборщик-негр Джо и делал вид, что счищает какую-то грязь с рифленого пола, пока Он копался в карманах.
Он дал ему мятную жвачку – последнее, что у него осталось и что сумел сохранить, несмотря ни на что: ни на тщательные проверки, ни на дошлых, пронырливых пангинов, ни на регулярные банные дни, когда всех скопом загоняли в большой бетонный ящик и поливали холодной водой, и называлось это «санитарной обработкой рабочей силы».
Негр не умел читать, но мог показать записку петралонам, и потому был опасен как свидетель. Почему Пайс доверял негру, Он не знал. Известно ли что-нибудь Сципиону о записке, станет ясно только после ужина, когда пальцеходящие пангины будут перестегивать ошейники, а стопоходящие петралоны появятся перед столовой, чтобы выбрать себе очередную жертву – как они делали всегда, как они сделают сегодня. И это был единственный шанс, но вполне реальный, и они с Пайсом вычислили его.
Он сунул негру кусок липкой резины с крошками приставшего табака. И негр обрадовался, растянул толстые, влажные губы и сразу прямо с бумагой запихал жвачку в рот, втянув впалые щеки, и глаза у него с мраморными в прожилку белками блаженно сощурились, затуманились. Потом он воровато оглянулся по сторонам и, припадая на левую ногу, поспешил по коридору, придерживаясь одной рукой за цепь, а другой ловко подхватывая с пола специальной щеткой невидимый мусор. Завод был образцово-показательным и стерильным, как операционная салфетка.
Записка была от Пайса.
В ней, путая русские и английские слова, словно барочный интеллектуал, он писал, что будет ждать их в шестом вентиляционном стволе сразу после ужина и что у него, у Пайса, все готово. А это означало, что с сегодняшнего дня в шахте 6-Бис каждую вторую смену будет производиться пуск, что наконец-то изготовлены ключи и что у побега есть все шансы завершиться благополучно, если, конечно, их не поймают прежде, чем они минуют внутреннюю охрану, прежде чем в шахте запустят двигатели, а им удастся нырнуть в шестой колодец, откуда начинался центральный сток, который вынесет их в черноречный каньон, и прежде, чем они выберутся за тридцатикилометровую зону, в сторону моря, если, разумеется, ее не успеют оцепить (да и будут ли оцеплять?), и если, конечно, наверху все то же самое, что было и полгода назад, и год, и столетие, и черт знает когда. В конце по-русски было приписано: «Осадим и этот кнехт!». Это была его любимая поговорка, но ему не хватало русского бахвальства, чтобы правильно ее произносить.
Он вздохнул и переменил позу – вытянул правую ногу между ящиками со стружкой и чугунным литьем и подождал, пока в ней не возобновится кровообращение.
В конце смены Он отползал сюда каждый час минут на пятнадцать, потому что место было закрытое и не просматривалось охраной. Он ждал записки два месяца и дождался.
Потом Он незаметно кивнул бригадиру. 
И Поп-викарий сделал вид, что работает еще усерднее, водя напильником по отливке. Хуго-немец еще ниже склонился над верстаком, стараясь как всегда от свистка до свистка, – ничего не поделаешь – дойч-воспитание. И остальные: Клипса, по кличке Мясо, искусно филонил, покуривая в кулаке раздобытую у пангинов сигарету. Ван-Вэй, поклонник Цинь Ши-Хуана – императора, который построил Великую Китайскую стену, с завистью косился, не решаясь попросить затянуться; а Мексиканец, привычно шевеля губами, отрешенно тянул псалом: «Не ревнуй злодеям-м-м... не завидуй делающим беззаконие-е-е... ибо они, как трава, скоро будут скошены, и, как зеленеющий злак, увянут... и выведи, как свет... Ох-х-х...», или еще что-то подобное – откуда ему знать.
В общем, все как обычно до тошноты, если бы не внимательный взгляд Попа и робкий Ван-Вэйя, и воодушевленный Мексиканца, и Хуго, и ничего не подозревающего Клипсы по кличке Мясо.
Как обычно и даже чересчур, и Он подумал, что Клипса – это их козырная карта, туз, меченая шестеркой. И теперь надо было правильно разыграть ее, и сорвать банк.
Он кивнул, и Поп, бывший управляющий компанией «Роял Нигер» в Западной Африке, имевший когда-то счет в Центральном Швейцарском банке и виллу на озере Ньяса, верный своей привычке, кривовато ухмыльнулся так, что розовый шрам, не зарастающий щетиной, поехал гармошкой и сделал его обладателя похожим на разбитного лондонского кокни.
И сразу бригада ожила: белобрысый Хуго, облапав Ван-Вэйя, что-то шепнул ему на ухо, и китаец, матрос желтой флотилии Сицзян, стражник Ивового рубежа, колодник императорской тюрьмы, а теперь просто – раб горы Мангун-Кале – Отчей Горы, согласно закивал головой, оскаливая под пустой губой редкие зубы (каждую десятую смену какой-нибудь пангин ради забавы брил его ржавым штыком), Мексиканец, потомок мешитеков и касиков из рода Анауака, а затем – просто собиратель опунции в Тлапакое, перестал читать молитву и, закатив глаза под потолок, радостно заулыбался, один Клипса нагловато – двумя пальцами – блаженствовал со своей сигаретой, ни о чем не подозревая, как не должен подозревать петух о кипящей кастрюле.
– Я дослушаю курс в Оксфорде... – мечтательно сказал Поп и скупо улыбнулся.
– Я поставлю святой матери большую свечку... – смиренно прошептал Мексиканец и отрешенно закатил глаза.
– Я женюсь на прекрасной Ло... – неуверенно признался Ван-Вэй, обдирая свежие струпья с губы, – и стану лоцманом, а может, – главным суперкаргом великой Вдовы Чанга? если... если она еще правит...
– А я, пожалуй, напьюсь... – хитро поморщился Хуго. – Уж я-то знаю, что делать! – И состроил самую глупую мину.
А я, подумал Он, пойду искать ружье Падамелона. И еще Он подумал, что каждый из них так давно сидит под землей, что уже и забыл, для чего они живут и как они жили, потому что прошлая жизнь для всех них, – как красивая сказка. 
Один Клипса – без роду и племени – ничего не произнес, а подозрительно покосился на остальных, – зачем мечтать, когда есть сигареты и дармовая похлебка.
В общем, конспираторы из них были аховые. Так что сразу было видно, что готовится побег и не просто одного человека, а целой бригады, да еще самым наглым способом. И надо быть идиотом-пангином, чтоб ничего не заметить и тут же их всех еще тепленьких с такими радостными лицами и полных дерьмовой надежды не упечь в отдельную камеру или сразу – на «штырях-зуботычках» петралонам, которые рано или поздно вытянут из тебя все жилы, чтобы остальным в железных клетках неповадно было и чтобы кто-нибудь, не приведи господь, не надумал совершить то же самое, а вел себя паинькой и до самого последнего момента верил пустым обещаниям о счастливом конце. А вот об этом конце думать совсем не хотелось, потому что, судя по многим признакам, он мог наступить в любую смену. И тогда однажды их просто не выпустят из клеток и даже из жалости не расстреляют, а бросят подыхать здесь в шахтах на километровой глубине, отключив все электрические системы и вентиляцию, и тогда трудно представить, что начнется в кромешной темноте и чем все кончится.
Он не смог терпеть эти радостные лица и не стал искушать судьбу, а прополз по масленому полу и поднялся над верстаком, чтобы впереться взглядом в центральную вышку с наблюдателем, где под стеклянным колпаком пангины устроили себе рай с кондиционированным воздухом и шлюхами в униформе, которые подавали им кофе и обслуживали под разлапистыми пальмами в кадках.
В этот момент пангины были заняты телевизором, и даже дежурный, которому положено было не спускать глаз с работяг и даже не садиться, а вышагивать по круговой эстакаде всю смену – все свои двадцать пять километров, – вывернув шею, уставился в экран, и по его безбородому лицу бродила слюнявая ухмылка.
– А дальше? – спросил Он у Хуго, продолжая прерванный разговор и встретившись взглядом с Попом.
Поп – прекрасный, великодушный Поп. Бригадир. Великий психолог. Таинственный анализатор ситуаций, раскладчик карт любого действа, единственный и непревзойденный, – даже он не мог предвидеть своей смерти, словно она не стояла у него за спиной.
Да, думал Он, и я тоже ничего не смогу поделать ни для него, ни для кого другого, даже если захочу, очень захочу, даже если решу, что в этот раз ошибся. Как я хочу ошибиться, и я, наверное, ошибся... Он сжал кулаки: то, что жило в нем так долго, что Он даже не знал, откуда и зачем взялось, да и вряд ли мог знать, то, что придавало ему силы – надежда, как ступень к последующему, то, что вело, пусть порой даже навязчиво, порой – до одури, так что временами ему казалось известным наперед, – ведь оно тоже имело свои правила, – думало, планировало будущее, и Он почти, ну почти, знал их или думал, что знает, как оно все это делает или сделает в следующее мгновение, – не имело в данный момент никакого смысла, как не имеет смысла лунный свет или морской прибой. Просто с каждым разом у него была причина все меньше сомневаться и больше верить себе. Это было странное чувство – чувство бессмертия и чувство знания будущего; точнее, Он не мог их разделить, и они сливались для него в нечто единое, и Он приспосабливался к нему так долго, что и не помнил уже, когда начал понимать себя. Единственное, Он не знал, следует ли вмешиваться в то, что и так должно случиться. 
И на этот раз Он тоже не пришел ни к какому решению, ибо, сколько ни старался вмешаться, это приводило только к лишним страданиям для тех, о ком он заботился, и Он дал слово, что никогда-никогда не будет вмешиваться, пусть даже ему будет очень больно и плохо после всего этого. 
– ... а дальше этот сукин сын мне и говорит, – продолжил Хуго, – пойдешь и принесешь для господина генерала подушку и перину. Вроде, как это прогулка в соседний супермаркет или к тетушке Гретте на день рождения. Естественно, я стою, как чурбан, по стойке смирно, руки по швам, локти врозь, как положено, сапоги начищены заморской патентованной ваксой – ребята притащили, и от меня на три метра по уставу воняет барабанными палочками – дезинфекционным дерьмом СР-11 так, что полковник морщится и тычет себе в нос платок в одеколоне. Небось, у какой-нибудь красотки одолжил. Эта свинья сидит, икает от французского коньяка, а наш боров рассуждает, какими мы должны быть гостеприимными и какие классные у него разведчики – цепные собаки, одним словом. Он меня, дурака, еще за окном купил, со всеми потрохами. Знал, что слышно далеко. Вот, значит, тогда я второй раз и сорвался, если считать первым училище, из которого меня сержантом и выперли. Видать, на роду написано помереть сержантом. А хоть бы и генералом! Не люблю, когда об меня окурки тушат. Отец, полковник бундесвера, из-за этого чуть инфаркт не получил. В деревню мы, значит, тихонечко ночью поползли – окопное дерьмо размазывать. Накануне я в один такой окоп под обстрелом свалился, а там трупы – поверишь, неделю мясо не мог есть. Я ребятам о генеральской перине – ни слова – стыдно. Думаю, вроде, как барахлишко попутно и захватим. Как уж назад – и не планирую, хотя каюсь, минное поле только проходами прорезано, да и то минут за двадцать до нашей вылазки и, естественно, знаешь, как всегда, – не до конца. Ползешь, заденешь за какую-нибудь железку, мина или нет? и холодным потом обливаешься, кто его знает, как она установлена с натяжением или на удар. Доползли. Ребята что надо. Свое дело знают. А в деревне – никого... пусто! Разделение как раз по фронту и прошло. Даже в штабе дивизии не догадывались. Но тогда об этом, ясное дело, никто не знал. Я, конечно, связного в штаб с запиской, мол, так и так, противник отступил в «неизвестном направлении, преследую», то бишь веду разведку по всем правилам – по уставу, не зря его в меня вдалбливали, как сегодня Кенто – «Отче наш...», а сам с ребятами вперед, догонять. Двадцать километров пехом и еще один под огнем, потому что они лупили со страха во все стороны и по всему, что движется. А про перину полковник через неделю вспомнил. Генерал, оказывается, проверяющим был, ну и влепил «неуд» за халатность – противника, мол, проворонил, а я, естественно – крайний, ублажатель, и загремел в штрафняк. Хорошее было время, вначале «оно» только раз в месяц щелкало. Щелкнет, и воюй дальше, это уж потом... потом идешь, например, километр, другой – и никого, трофей одни... – Сержант прищелкнул языком и выдохнул из себя воздух. – Да... потом...
– Да, потом... – неожиданно для себя посетовал Он, потому что у него тоже было, что вспоминать: Крым и пса, и Он подумал, что если выберется, непременно найдет его. Теперь Он был уверен, что выберется, не мог Он не выбраться, потому что его ждал пес. О жене Он старался не думать. 
– Свинство все это! – тихо выругался Ван-Вэй. – Какое сегодня число?
О чем он мечтал? Возродить сотую династию в Поднебесной. Назло всему, что случилось на этой планете. Поди разберись. Может быть, Китай слишком большой для подобных экспериментов, а прекрасная Ло заждалась? Слишком далекая страна, если только туда агенты Мангун-Кале еще не добрались, а если и добрались, то теперь уже все равно.
– Четвертое, – уверенно сообщил Сержант. – Точно четвертое, четвертое июня. На улице лето. – И засмеялся удачной шутке.
Клипса по кличке Мясо искурил сигарету и даже остаток табака растер в ладонях. Ван-Вэй только потянул носом и сглотнул слюну. А Кенто-добряк хлопнул его по плечу и понимающе подмигнул:
– Уж теперь-то на свободе накуримся!
– Не выйдет у нас ничего, – вдруг произнес Ван-Вэй, и голос у него впервые прозвучал почти что уверенно.
Теперь каждый из них мечтал почти в открытую – не могли удержаться, словно малые дети. Им казалось, что от этого все сложится так, как они задумали.
– Почему? – спросил Мексиканец.
И все насторожились. Поп, как настоящий бригадир, даже не стал спрашивать, а только слушал. 
– Потому что для любого китайца цифра четыре – роковая цифра, – пояснил Ван-Вэй, – разве не ясно?!
– Да брось ты! – сказал Сержант. – Где наша не пропадала.
– Не повезет нам, – обреченно сказал Ван-Вэй и замолчал, потому что уважал Попа-бригадира.
– Ну, а что ты еще знаешь? – спросил Он, пытаясь отвлечь от дурных разговоров и не думать, что кто-то из них глупо проболтается и что когда-то они с Сержантом воевали по обе стороны фронта и шарили по великой европейской равнине. Но это было так давно и с тех пор столько всего перемешалось, что врагов здесь на Земле у тебя нет и, вероятно, никогда не будет, если только то, что там, наверху, произошло, – не их общий враг. 
– Да вот, в общем-то, идешь рядом с человеком или в строю – а потом «бац-ц!!!» и пусто, только вихрь крутится. 
– Что ж, вот так «бац-ц» и все? – спросил Он, чтобы только спросить, потому что слышал множество подобных историй, и все они были одинаковы, или почти одинаковы: опустевшие бары, куда боялись забегать, опустевшие города, куда боялись забредать. 
– Вихрь-то, ясно, – за телом тянется, – вроде как на тепло реагирует, а зеркальный эффект – вроде видишь себя со стороны... а молочная пелена? Она уже потом появилась и походила на самый безобидный туман, только вначале почему-то сеном пахло, и никто из этой пелены никогда не выбирался. И всего больше этой дряни-плесени стлалось по лесам, загоняя людей в горы, чтобы тянуться следом, потом уже я видел ее гниющую. Или силиконовые болота – эка невидаль, скажете вы теперь, но тогда-то, тогда-то... Вначале мы не умели с ней бороться. Это потом выдумали отвердители. Прилетит вертушка и выльет тонну дряни тебе на голову, воняло, но ты спасен, можешь хоть танцевать. Эти силиконовые болота как бы сами по себе пропали. Но тот, кто их прошел, никогда не забудет. Я прошел их дважды. В самом начале от испуга, как и все убегал босиком, и в конце войны, но это была ерунда, у нас даже служба соответствующая была, как химзащита. 
Он и сам слишком хорошо все помнил. У каждого взвода были свои маленькие тайны, как выжить. Очень многое зависело от командира, его опыта. Ему-то самому, можно считать, еще повезло, как, впрочем, каждому из бригады. Но здесь, на заводе, его опыт не имел никакого значения. Все они «избранные», как твердил Мексиканец, и клал по три раза в день поклоны на Мекку – даже между станками, даже возле параши. А он в этом деле дока – каждый знает, доказательств не требуется, потому что на всякий случай молился все богам подряд.
– Даже хуже – иногда и звука не было. Вначале в казарме прятались, думали, поможет. Привязывались. Ха-ха... Паника, конечно, и все такое. А потом по целым отделениям пропадать начали. Поди разберись. Идут в столовую, и вдруг «бац-ц!!!, бац-ц!!!», и полроты нету... И главное – никакой системы, только не для пангинов и петралонов, конечно. Один Ганс только оттуда вернулся, но не имени, ничего не помнил и под себя мочился. Вот кому по-настоящему повезло, потому что его сразу списали и отправили в желтый дом.
– Значит, у вас то же самое было, – согласился Он, хотя, конечно, у каждого по-своему. В конце войны у них самих корабли походили на «летучего голландца» – половины расчетов не хватало, обеды готовили главный механик и комендор. Кое-как доползли до Гибралтара, чтобы приткнуться к Европе. Союзники, прячущиеся в великой горе среди обезьян, предложив остаться, – у самих наполовину казармы пустовали – брызнули наконец солярки в танки, и они поплыли, выполняя приказ, но в Дарданеллах их все равно накрыло оранжевой зарей – всех, кто на палубе, как языком слизало. Дальше – только ночным морем, без отличительных огней, до славного белокаменного Севастополя, чтобы потом маршировать через Инкерман, Балаклаву и Джанкой в сводных бригадах. Во славу генералов. Во славу родины. Отечества! Теперь об этом никто не помнит. Некому помнить. Только когда это с ними начало происходить, то все казалось настолько естественным, даже доморощенным, обрусевшим, что подобные события на западе воспринимались как фантастические фильмы или кара славянам.
– Вначале это, вроде, как в сумерках происходило, вроде, как тени. Утром двоих-троих не досчитывались. Ну поиск, конечно. Жандармерия – ясное дело, своего не упустит. Допросы. Кое-кого на гауптвахту. Полковник за печень хватается... боров неопаленный...
– Секретное оружие? – спросил Он, представляя картину, так и не изжив в себе злорадства оттого, что им, оказывается, приписывали то, на что они не были способны. То, что потом заставило объединиться все человечество. 
Две трети кампании Он провел в окопах, одну треть – в госпитале – чему был страшно удивлен, потому что тогда уже уверовал в свое бессмертие. Теперь о его сомнениях напоминает только ноющая боль в руке. Но ведь у него и после этого были все основания верить в себя, хотя Совет Спасения и посчитал его достойным рабом завода Мангун-Кале. 
– А то что еще... Возьми да выложи. Очкариков-экстрасенсов понаприкатило. Меня вызывают и спрашивают: «Что вы, господин сержант, видели и где в тот момент находились?» Ужас, смех, да и только. Ясное дело, я им все и выложил. Мол, ничего, ни сном, ни духом, сидел в сортире, пардон, одно место подтирал и ведать ничего не ведаю. Не буду же я выкладывать, что мы к мадам Шере нарядились да закатили такой пир... А они вежливо: «Скажите, господин сержант, а вы случаем головокружением не страдали, или там ознобом, рвоты, пардон, не испытывали? Сны у вас как, не навязчивые, а в детстве вы ононом не баловались, юбку прислуге не задирали?» Вроде, я как Фрейда не читал и с современным психоанализом не знаком. У меня этого дерьма в кабинете отца – от сих до сих – фолианты!
Да, подумал, едва слушая Он, ничего не испытываешь, кроме собственного ничтожества и страха до самых печенок, но и это не помогает, потому что страх для нас перестал быть защитой, и значит, что-то там Вверху сломалось в глобальном масштабе, и все полетело в тартарары.
А Сержант продолжал:
– Я им, походным котелкам, все выложил. У меня после литра самодельного дерьма не то что головокружение – вся комиссия боком смотрелась, и ничего. Сундук наш, маразматик старый, аж весь затрясся. Ясное дело, часть расформировали как шизофреническую – «подверженную массовому гипнозу». Они ведь поначалу думали, что сумеют все объяснить. Ха-ха! Но я до этого успел под трибунал загреметь, и влепили мне три года. Какие три года, три недели хотя бы выдержать в этой конюшне. А полковник наш, мать его...
Но в этот момент в главной альпере засвистели. Поп, сунув в рот свисток, продублировал цехового викария. Все задвигались.
Пальцеходящие пангины на эстакаде запрыгали, как мартышки, и игра началась. В динамики троекратно проиграли несколько тактов гимна заводов горы Мангун-Кале.
– ... а полковник... – засмеялся Хуго-немец прямо в ухо, – ей-богу... даже жаль – свихнулся! Кто его теперь будет держать – не санаторий! 
Все ему было нипочем, словно вчерашнему студенту, образчику урбанизированного нигилизма, не верящего ни в Бога, ни в дьявола, не испытывающего ни страха, ни слабости в коленках, ни перед очевидным Великим нашествием (интересно, сколько оно продлится?), ни перед петралонами.
И Он, выдержав секунду этой самой слабости перед рывком и испытывая противную пустоту в желудке, успел подумать, что, в общем-то, полагаться не на кого, кроме Пайса и Попа, что любой из бригады предаст с легкостью, как только переменятся обстоятельства, конечно, только не Поп... но Поп обречен... обречен... и думать об это не хотелось. Печать смерти уже лежала на нем.
– Готов? – одними губами спросил Поп, пряча инструмент и педантично и тщательно вытирая паклей руки.
Честный, прямой Поп. Даже чересчур честный и чересчур прямой. Без тени шуточек и с чисто английским юмором. Умеющий держать бригаду в кулаке. Косой с проседью чуб, и незарастающий щетиной розовый шрам на левой щеке. 
Он кивнул:
– Готов!
Поднялся вместе со всеми, ухватившись за свою цепь и, не давая ей натянуться, пристроился за Мексиканцем.
– ... говорят, он на вахте, в этих самых… колодцы чистит, – радостно добавил Хуго, – ... я его еще, сукина сына, подержу за задницу, чтоб ему...
– Верно... – согласился Он, уже думая о другом, – пошли они все к такой-то матери...
Они вышли из своего сектора и вступили в общий коридор. В звоне цепей, его собственная перестала быть такой ненавистной.
Бар-Кохба, главный и извечный враг, перед которым все всегда расступались, как перед чумой, прокричал, выходя из пищеблока, где они вечно возились в куче гнилых овощей:
– Привет Пайсу!
Он давно забыл, что на поверхности был рядовым полицейским, пусть и проштрафившимся в чем-то, как каждый из них.
– Надень глушитель! – машинально посоветовал Он, чувствуя, как у него деревенеют мышцы на лице.
– Я только спросить, как там кусок мяса? – многозначительно засмеялся Бар-Кохба и отплыл в сторону, глумливо ухмыляясь. 
И не было ни времени, ни сил разбираться в том, что могло быть случайностью, и, конечно, ею не было.
– Что случилось? – сразу же вмешался Бригадир, протиснувшись к нему, готовый тут же ввязаться в драку.
– Черт его знает? – удивился Он. – Сам не знаю, – и больше ничего не добавил, а подумал, что если что-то случится, то, конечно, только в столовой.
– Тогда как по плану, – сурово напомнил Бригадир и скупо улыбнулся, как умел улыбаться только он, – предельно честно и доверительно, как для женщины, словно для этого дела у него была отпущена самая золотая середина души, сокрытая от всех других, и к которой, тебе кажется, ты сейчас дотронулся.
Но смерть уже витала над ним, и с этим ничего нельзя было сделать, а только смириться.
– Я подстрахую! – пообещал Он, испытывая невольное уважение, потому что ты всегда испытываешь уважение к чужой гордости, хотя и чувствуешь себя почти, ну почти... предателем.
– ... вот Кен тоже его видел, – не обращая внимания на Бригадира, сказал Хуго. – Правда, Толстый?
Кенто-добряк вывернул голову – мешала цепь, раздвинув толстые губы, и с них полетела слюна: 
– Для праведника все пути едины... Но святитель...
– Верно ведь, Кен?! – Не дослушав, Хуго подмигнул, словно он имел дело со слабоумным.
Кенто добродушно и терпеливо улыбнулся:
– ... не за страх, а верой и правдой...
– Во дает! – в который раз удивился Хуго-немец. – Он даже превзошел мою матушку. Та тоже чуть что на третьего кивала, но я-то уже тогда знал, что все это ерунда.
Кенто-добряк все так же выжидательно улыбался. Как только он появился в бригаде, Сержант ради смеха подсунул ему Библию – единственное из печатного, что было разрешено и что можно было достать на подземных заводах горы Мангун-Кале. Толстый оказался настолько благодарным учеником, что цитировал требник от смены до смены и молился так неистово, что на него стали коситься пангины-азиаты.
– И как видишь, у нее ничего не вышло, – подразнил, оскалившись, Хуго. – Теперь я тертый калач. Но ты... Ты у нас... – похлопал Кенто по плечу, – точно в рай попадешь. – И еще раз зло подмигнул, а злости этой было в нем так много, что хватило бы на каждого из бригады.
 – Я слишком много грешил. – Признался Толстяк-Мексиканец. – Но теперь я в царстве божьем...
– Заткнитесь! – приказал Поп.
Его глаза в сумраке коридора казались почти черными, только белела косая прядь.
– Что? – переспросил Хуго, потому что шум ног здесь внизу заглушал даже шум гигантских вентиляторов где-то под невидимым потолком.
Не должны быть у человека таких честных глаз, здесь под землей, думал Он. Глупо это, глупо...
– Заткнитесь! – повторил Поп. – Не до трепа.
– Нет в тебе нашей демократии, – бесстрашно и почти дразня Бригадира, засмеялся Хуго-немец, – ничего ты не понимаешь в великой истине – свобода! Совсем помешался на своей Африке. А свобода нас ждет там! – И тыкнул пальцем вверх.
– Пока она нас только жмет, – пошутил Он, смягчая обстановку.
– Потерпи немного, – попросил Поп, – просто потерпи... – И глаза его нехорошо блеснули, а желваки на скулах напряглись.
– Ладно, – согласился Сержант, – у нас договор до сих, а дальше я сам, куда глаза глядят, у меня эти командиры вот где сидят, – и похлопал себя ладонью по шее, на которой был застегнут «вечный» ошейник.
– Дело хозяйское, – примирительно ответил Поп-викарий, – никто не неволит, но пока ты в моей команде, и я тебе сверну шею, если что...
– Правильно. – Повел наглыми белесыми глазами Хуго, и в его повадке появилось что-то волчье, – пока... пока ты командир…
– Вот я и говорю, – медленно произнес Поп-бригадир, – пока...
И они оказались у турникетов, перед строем пангинов, затянутых в ремни, и даже Бар-Кохба перестал подавать многозначительные знаки, а предпочел за благо спрятаться в толпе.
По ту сторону уже обыскивали заключенных, и пангины действовали своими штырями виртуозней зубочисток.
Но Он успел потереть записку о пол и, не привлекая внимания, спихнул ее через сетку на этаж ниже. Потом внизу прибежит такой же Джо, слизнет ее своей штуковиной, и никто не докопается, как они держали связь. А если и докопаются, то это будет неважно, – по крайней мере, для всех них, даже если их поймают, потому что исход такого мероприятия, как побег, всегда один – смерть.
Еще привычные полчаса. Привычные, если бы не Мексиканец, от страха вращающий белками, и Хуго-немец вдруг успокоившийся и уснувший, как лошадь, стоя. Он наступил ему на пятку, чтобы он проснулся, и дернул Мексиканца за цепь, чтобы перестал дрожать, как осиновый лист. Не хватало засыпаться в самом начале. У Мексиканца слишком ответственная роль, чтобы сейчас свалять дурака – пангины не любят шуток.
Пангины, желтолицые – даже здесь под землей, скуластые, с невозмутимыми азиатскими лицами и налетом сладострастия. Форма висит на них, как с чужого плеча. Злопамятны и ухватисты, но ключ, спрятанный под кожей на ноге, вряд ли найдут. Один упирается короткой заостренной дубинкой в поясницу, другой бегло ощупывает, словно обезьянка, детскими ручками. Толчок посильнее – следующий.
Пронесло. Похоже, Джо, и правда, друг Пайса, подумал Он.
В столовую они вошли раскованными. На ужин стакан кофейного напитка, сандвич с соевой пастой, иллирийские улитки, политые горчичным соусом, и кусок пластилинового эрзац-хлеба, похожего на асфальт.
Когда Он был готов двинуться с подносом к своим, из толпы уголовников тенью вынырнул Бар-Кохба и положил руку на плечо.
Поговаривают, что он попался на том, что продавал беженцам конфискованные таможней консервы и однажды возомнил себя таким всемогущим, что презрел подельщиков. Поговаривают также, что прежде чем его спустили под землю, он кое с кем из них успел разделаться.
– Я все знаю... – шепотом произнес он, нагло упираясь взглядом. – Капитан, возьми меня с собой...
Лицо у Бар-Кохба жесткое, в оспинах, словно по нему прошлись напильником или выстрелили пекапсином в упор, узкое, острое, как лезвие ножа, и похож он больше на червя, но пользовался у пангинов странным послаблением – носил длинные сальные волосы. За ним и его дружками числилось несколько темных дел, и держали их обособленно в отдельной камере, а на работу водили исключительно по кухонным нарядам.
– Если с моим другом что-то произошло, ты же знаешь?.. – сказал Он и подумал, Господи, ну почему я такой смелый?
– Не волнуйся… – произнес Бар-Кохба. – Иногда мусорщик тоже на что-то годится...
– Он выпросил у меня жвачку, – произнес Он равнодушно, наблюдая, как капли воды поблескивают в лучах прожекторов и подхватываются вентиляторами над ржавой арматурой, чтобы осесть на стены. Ему не было никакого дела до этого негра.
– Зря, – сказал Бар-Кохба. – Один раз ему уже заплатили...
Но ясно было, что ему наплевать на уборщика так же, как и всем остальным на заводах Мангун-Кале. 
Клешня на плече неотрывно преследовала до лотка с хлебом.
– Убери лапу! – сказал Он.
Бар-Кохба промедлил.
Сейчас я его ударю, подумал Он, чувствуя, как начинает звенеть в голове, и Пайс будет ждать меня вечность, потому что Пайс есть Пайс, потому что предан, как собака, и один ни за что не пойдет в побег.
– Ничего, – ответил Бар-Кохба, – мне в отличие от тебя, спешить некуда. Ты же знаешь!? – Но лапу убрал.
Единственное, чего им обоим не хотелось – это привлекать внимания охраны.
– Я даже знаю тебя больше, чем себя! – веско произнес Он и посмотрел в холодные глаза Бар-Кохба.
Ничего в них не было хорошего – ни человечности, ни понимания, жесткость одна, холодный расчет и дремавшее звериное бешенство.
Пусть... пусть... идет, решил Он.
– Не будем ссориться, – зловеще возразил Бар-Кохба, яростно скребя под мышкой. – От этого никто не выиграет...
Бил он без предупреждения одним и тем же приемом – словно бы потягиваясь, вдруг наносил страшный режущий удар в шею или поперек лица, норовя попасть в глаза, или в сустав плеча, под ключицу, норовя отрубить руку, и Он знал, что в правом рукаве на веревке у него спрятан длинный, узкий стилет, который пангины намеренно не замечают.
– Боюсь, что косматый начальник узнает о твоих планах раньше, чем ты их осуществишь, – зловеще предупредил Бар-Кохба.
– Плохо! – заметил Он, играя желваками. – Очень плохо! Я даже не знаю, что делать?! Предательства твои дружки не простят.
– Солнышко бы увидеть, – мечтательно произнес Бар-Кохба, – а потом умереть, – и вырвал из-под мышки клеща-кожереза.
– У меня нет лишнего места, – ответил Он, потому что не верил Бар-Кохбе ни на грош, не тот он был человек, которому можно было верить.
– Где толпа, там и еще один. Ну?
Есть сотни приемов избавиться от непрошеного попутчика еще здесь, в боксе. Можно ненароком получить удар заточенной ложкой под лопатку или быть удавленным в тот момент, когда вся масса заключенных по команде придет в движение, или внезапно поскользнуться и разбить голову об угол лавки, тебя могут заставить проглотить горсть извести и металлических опилок или убить одним из тех таинственных способов – даже для самих исполнителей, над котором потом петралоны будут только ломать голову. Можно придумать множество хитростей, можно, но только не накануне побега. И поэтому Он ответил:
– Ладно, будь поблизости...
– Смотри, не выкинь какой-нибудь шутки.
– Не суетись и не зевай.
– За мной не заржавеет, ты же знаешь...
Катись ты! подумал Он и пошел к своим.
– Что он от тебя хотел? – Скосился на него Поп, когда Он сел рядом.
Поговаривают, что среди пангинов есть специалист, читающий по губам.
– Джо... – ответил Он, – просто Джо...
Они уже ничего не могли поделать. Дело вертелось само по себе. И разбираться с кем-либо у них просто не было времени. Ясно было, что уборщик заработал дважды, а это было нарушением негласного кодекса заводов горы Мангун-Кале, но наказать хитреца негра они просто не успели бы. 
– Все, хана, – не разжимая губ, заговорщически шепнул Толстяк-Мексиканец, – третья смена тю-тю. – И сделал жест, устремленный к невидимому потолку. А затем громко: – Обещали овощей и настоящего мяса. – Это уже предназначалось другим ушам – тем, кто расселся за соседними столами, и фискалу Клипсе.
– Я-я давно уже... – воодушевленно произнес Клипса, и с его губ как всегда полетела слюна.
– Стаканчик саке бы... – сказал Ван-Вэй и выразительно покрутил сплющенным носом.
Костяшки кулаков у него были разбиты и превратились в безобразные мозоли, а единственное ухо выглядело так, словно над ним экспериментировала толпа пангинов.
– Я бы и от шнапса не отказался. – Хуго-немец демонстративно сплюнул и стал насвистывать бравурный марш сквозь дырку на месте переднего зуба.
– Благодарите его... – Мексиканец показывал пальцем на Клипсу.
Он входил в роль. Даже через пять месяцев пребывания под землей он остался таким же шоколадным и блестящим, как свежий батончик
– Известные фокусы, – подтвердил Хуго. – Тары только нет.
Клипса соображал туго, только вертел головой:
– Я-я-я... не-не-не... пью вина...
– Ша! – Поп-викарий даже постучал ложкой по краю тарелки. Тоже спектакль. – Ша!
Разговоры о еде и женщинах если не поощрялись, то и не пресекались – на усмотрение охраны. Но вот за все остальное можно было загреметь в третий блок, а оттуда? Как повезет. Могут и в пусковую шахту на залив, – а это верная смерть через десяток смен, потому что работа выполнялась даже без респираторов. А могут сразу здесь же, отстегнув ошейник, вывести в коридор и ткнуть штырем под ребро.
– Я в предвкушении, – прошептал, закрываясь рукой, Поп и прикрыл глаза нежными, как у курицы, веками. – Нервы мои... нервы... – тряпки!
Хуго успокоился и уткнулся в тарелку, а Мексиканец наконец проглотил свою порцию улиток и выразительно посмотрел на Клипсу по кличке Мясо. Иногда он его защищал от товарищей по бригаде, потому что был самым доверчивым и спокойным.
– Хо-хо-хочешь, я тебе морковку принесу? – осторожно спросил Клипса, подобострастно заглядывая в глаза, – завтра утром, или даже яблоко, оттуда... – Он осторожно показал пальцем наверх и жалко улыбнулся.
За яблоко или иной фрукт можно было купить жизнь любого из них, и они всегда помнили об этом.
– А мне? – спросил Хуго. – Чем я хуже?!
– И я бы не отказался, – вежливо напомнил о себе Ван-Вэй и улыбнулся всем остальным, так что если кто-то и наблюдал за ними, то со стороны это выглядело невинным трепом.
– Потом принесет... всем нам, – многозначительно заметил Поп. – После...
И Он понял, что Поп не хочет шума и думает только о поверхности.
Насчет поверхности они практически не знали ничего, а только слышали то, что происходило наверху, от новичков и из разговоров, которые иногда вспыхивали в столовой. Даже обо всем остальном ходили самые противоречивые легенды: от зеленых марсианах на паучьих ножках и страшноголовых, до ледяных застывших пустынь.
«Не верю я всему этому, – говорил Поп. – Какая, к дьяволу, оккупация, кому мы нужны. Треп Совета Спасения, чтобы сидели тихо, как мыши, до поры до времени, а потом, «жик...», как коров на бойне. – И проводил большим пальцем по горлу». Действовало это неотразимо: болтун Мексиканец затыкался и еще неистовее молился, безобидный изветчик – Клипса по кличке Мясо, начинал тихо проливать слезы, Ван-Вэй осуждающе качал головой и шептал: «Еще чего... еще чего... похуже Лун-бо... », даже Хуго-немец из Ганновера работал вяло, хотя уж он-то повидал больше любого их них, потому что был кадровым сержантом, хотя и разжалованным, и на прусских равнинах, залитых силиконом, ловил неизвестно кого и дрался непонятно с кем, пока в один прекрасный день кто-то из начальства не решил, что на военных заводах Мангун-Кале он принесет больше пользы.
Правда, в последнее время пронесся слух, будто наверху никого не ловят. Даже по новичкам видно. Не то чтобы не могут, а просто будто бы всех переловили. А может, там что-нибудь случилось? Недавно в бригаду то ли малайца, то ли мальдивца подкинули, совершенно языка не знал. Протянул четыре смены и умер с непривычки. Так ничего и не успел рассказать. Воздух не тот, что ли? Пространство замкнутое? Одни ржавые балки пересекаются под невидимым куполом. И уйти по ним тоже нельзя. Об этом специально объявляют и показывают. Задерут прожектор – и на тебе, над головой глыбы висят, подпертые железом. Не верили. Лазили тайком. Возвращались усталые и ошалевшие. Шептались, что, вроде бы, уйти все же можно, но страшно, жутко, да и без веревок не переберешься через чего-то там. Прыгать надо, да еще в полной темноте. Мечтали расковаться, да с помощью этих цепей и уйти. Паклю на факелы собирали. Если бы не Последняя Транспортировка, пускай даже в грузовом отсеке, даже с запредельными перегрузками. Так и говорили, и думали с большой буквы – Последняя Транспортировка, как последняя надежда. Так и обещали – одна ракета, ребятки, ваша. Так что ведите себя тихо и делайте, что вам положено. Нам ведь и там работяги нужны. Только последний уборщик знает, что в ракете от силы человек восемьдесят поместятся и рассчитывать не на что, разве что протянешь ноги прямо в цехе и тебя выволокут, зацепив крюками, а тюремный доктор прикажет вскрыть яремную вену, чтобы, не дай бог, ты не уполз неведомыми коридорами и трещинами наверх.
– Скоро у нас у всех будет все, что душе угодно... – похвастался Клипса по кличке Мясо и многозначительно замолчал.
– Дай лучше сигарету, – покосившись на Бригадира, и как обычно робко с Клипсой, попросил Ван-Вэй.
– Врешь, – тихо процедил Хуго-немец из Ганновера Клипсе. – Скажи, что ты врешь.
– Отпустят нас, – заверил его Мясо, – вывезут и отпустят! Ей богу!
Этого еще не хватало, подумал Он, ибо такая новость в корне меняло дело и люди теперь будут думать о чем угодно, но только не о побеге. Нельзя было верить Клипсе, нельзя. Это Он знал точно.
– Бобов хочу, жаркое и авокадо, – напомнил Кенто-Мексиканец для отвлечения. – Святая мадонна... – И поцеловал ноготь большого пальца: – «...воздастся нищим...»
– Точно, правда... – Оглядываясь, зашлепал губами Клипса по кличке Мясо, – сам от Клямке слышал... Ей богу...
Рад был услужить. Он почти не скрывает своего пристрастия доносить. Но иногда и бригаде перепадало от щедрот охраны.
– Клямке? – переспросил Поп. – Что-то не верится...
– Точно! – доверительно наклонился к нему Клипса. – Точно!..
Поп невольно отстранился и поморщился. Клямке – это дело серьезное. Это почти точно так же верно, как и регулярная побудка через каждые десять часов.
Клямке – это бог, царь, судья.
Клямке – это главный смотритель на кухне. Главнее только петралоны, это все знают, ну, может быть, еще Совет Спасения, которого никто никогда не видел.
Поп посмотрел на него, и они встретились взглядами. Он покачал головой:
– Следи за ним, – одними губами прошептал Он и показал глазами на стол Бар-Кохбы.
Они давно научились понимать друг друга по жестам. Он еще подумал, что Сержант тоже ненадежен – слишком много в нем злости и цинизма.
– Врешь ты все! – Хуго-немец никак не обращал внимания на Попа. – Пуска двадцать три смены не было!
– А сегодня будет, – упрямо заявил Клипса по кличке Мясо, – Клямке...
– Плевать я хотел на твоего Клямке!
– Вот это ты ему и скажешь, – наставил на него палец Бригадир, – скажешь, а потом нам расскажешь! 
– Ну и спрошу, – заерепенился Хуго-немец и засмеялся в лицо Клипсе по кличке Мясо, – уж он-то мне все расскажет, все! 
 – Ничего ты не понимаешь, – добродушно возразил Кенто-Мексиканец, – они старым способом запустили...
 – Конечно, старым, – вмешался Ван-Вэй, – как еще? – И заткнулся, потому что чуть-чуть сторонился Сержанта на свой азиатский манер – до поры до времени, и еще потому что китайцы слишком почтительный народ, когда они соблюдают Основы Трех уз . 
– Ну да, – вроде бы согласился Хуго-немец, – потащат за двадцать миль, в Байдарские ворота, чтобы закинуть третью смену на Луну!
– Клямке не врет, – брызгая слюной от натуги, зашептал Клипса-Мясо и покрутил мордой цвета свежёванной говядины.
Он всегда встревал в разговоры, а по ночам таскался к пангинам и доносил на всех.
– Заткнитесь! – предупредил Поп.
Между столами прошел пангин. Сапоги на нем походили на кукольные, но «стек-зубочистка», которым он похлопывал себя по ноге, был самый настоящий, заточенный на станке в мастерской.
– Значит, третьей смене хана... – риторически заметил Он, когда пангин прошел.
– Откуда ты-ты-ты... знаешь? – спросил Мясо.
– Сорока на хвосте принесла.
– Кто такой сорока? – уточнил на всякий случай Мясо.
Хуго-немец засмеялся:
– Друг из пятого котла...
– Сорока? – Клипса-Мясо обиделся. – Первый раз такую кличку слышу.
– Ты слишком мал и слишком глуп, – наставительно сказал Хуго-немец, – а Клямке из тебя делает осведомителя. Что ты ему о нас рассказываешь?
Хуго-немец из Ганновера единственный, кто безнаказанно мог дразнить Клипсу.
Мясо, бесконечно-глупый Мясо, в крайней стадии отупения, отвислые жирные губы, руки с прогнутыми, оттопыренными пальцами, ничтожество, ходячий манекен, холуй с пангинами и тряпка со Сципионом, который его вряд ли даже замечает. Мясо, который даже толком не может объяснить, откуда он родом и как здесь оказался.
– Как бы у твоей пассии не нашелся другой любовник, – медленно и зловеще, как только один он умел в бригаде, произнес Хуго.
Но сегодня у Мяса ответственная роль, и его надо беречь.
– Хватит! – оборвал их Поп-викарий. – Хватит молоть. Мясо ты ведь наш?
– Я пошутил... – произнес Хуго, ухмыляясь, – но...
– А чего я? А чего?! – затравленно огрызнулся Мясо. – Я ничего плохого не сделал...
Глаза у него всегда пустые и глупые, как у вяленого леща, а лицо рыхлое, как у скопца.
– Все! – сказал Бригадир. – Тему закрыли! Все знают, что Клипса наш парень. – И подмигнул остальным: – Правда, ведь, Клипса?
– К-кк-конечно... – Кивнул Клипса, и с его губ полетела слюна. – Я, как все... Я не подведу...
– Конечно, не подведешь, – произнес Хуго-немец и хлопнул его по плечу. – Только попробуй!
Снова раздался свисток – на этот раз главного викария. Все встали и выстроились к дверям.
По плану – Он за Хуго.
За прутьями в глубине бокового коридора в черном уже стояли петралоны и сам генерал-викарий – Сципион-Квазимода, похожий на гориллу с тяжелым черепом и руками, смахивающими на грабли, – громоздился, как валун на дороге. Стриженый затылок обработан специальной мазью против клещей-кожерезов. Кого-то он ему все время напоминал, но Он никак не мог вспомнить, где они встречались, – год, два назад, разве сообразишь.
 – Все, как договорились?! – напомнил Поп.
Прекрасный Поп! Прекрасный образец для подражания, только один он уловил, как Хуго-немец незаметно подмигнул мелькнувшему в соседней шеренге Бар-Кохбе. Подметил и намотал на ус. 
– Боже, дай мне силы совершить задуманное, ведь я не могу изменить мир! – Услышал Он слова Кенто-Мексиканца.
Впереди проверяли Ван-Вэйя. У него отстреляно ухо, и от этого его голова с жесткими черными волосами, торчащими во все стороны, кажется несимметричный. Потом идут Мексиканец и – Клипса-Мясо, толстый до неприличия, колышущийся, как студень. Даже Мексиканец по сравнению с ним выглядит юношей. Мясо боится щекотки и хихикает, как женщина.
– Ну что ты?.. ну что ты?.. – уговаривал его охранник по кличке Деций-Император. – Попросись сегодня в лазарет, я всю ночь дежурю...
Клипса согласно кивает. По его лицу бегут слезы. Он боится всех: пангинов, петралонов, но больше всего – страшилища Сципиона.
– Хватит, Деций! – кричит Сципион-Квазимода, не сводя взгляда с бригады, – потом налапаешься...
Только бы Мексиканец не испугался! Только бы Ван-Вэй не отступил. 
– Ясное дело, начальник, – торопливо соглашается Деций-Император и отпускает Мясо.
– Вот ты! – вдруг произнес Сципион и ткнул пальцем.
– Я? – переспросил Он.
– Да, – сказал Сципион-Квазимода, – ты!
– Наш старый знакомый, – оскалился Деций-Император. – Иди сюда... иди...
Он встал, как положено, упираясь руками в стену и расставив ноги. Теперь у него другая роль – роль подопытного кролика.
– Кличка? Срок? – спросил Квазимода.
Пальцы на его искалеченной руке похожи на толстые сосиски. Он вдруг вспомнил со странным холодком Крым и желтую осень, прекрасную осень, последнюю осень, когда Он по настоящему был счастлив. Шрамы белели, как напоминания, приятные напоминания. Он подумал о любимом псе, как о последней надежде. Слишком давно это было. Никто бы не поверил. Да и Он не верил самому себе. Рука крутилась перед носом. Он бы развернулся. Он бы ударил, как умел. Как бил когда-то. Но сейчас Он не ударит. Он только подозревает о своем бессмертии, и опыта по этой части у него не было, да и не могло быть, ибо опыт должен быть подкреплен чем-то более весомым, а не одними мечтаниями. Он всегда думал, что ему просто везло. Везло в Крыму, везло в замороженном городе, куда его водил странный ученый по имени Падамелон, и где они оба должны были превратиться непонятно во что. Но тогда Он не мог предугадать смерти, не умел, не научился, да и не думал об этом. 
– «Старик», – ответил Деций-Император, – девять месяцев и две недели...
– Сам знаю, – оборвал его Сципион-Квазимода. – Почти старожил... Зубы!.. Зубы!
– Покази-и-и... покази-и-и... – Уперся в спину Деций-Император.
Ему всегда везло немного больше, чем другим. Но сейчас... Он понял, у него не было никаких шансов, почти никаких.
– Ты не знаешь, где мы с тобой встречались? – спросил Сципион-Квазимода, хмыхнув. – Не могу вспомнить все девять месяцев. Хоть убей. Не подскажешь?
Поворачивать голову не полагается. Быть может, у Сципиона свое представление о будущем, но он не подозревает об этом.
– Не знаю, – ответил Он в стену.
Его ударили – отвечать тоже не полагается. В капле воды плавала какая-то счастливая букашка.
– Я тебя прошу, вспомни, будь другом! – Сципион-Квазимода навис глыбой. – Вспомнил? – Голос, от которого некоторые обделывались еще до того, как их протыкали.
– Я потом тебе скажу, – прошептал Он, ненавидя стену.
Господи! Он просто знал, что это конец для одного из них. Букашка переплывала безбрежный океан. От берега к берегу – двигалась уверенно и неспешно. Она будет так двигаться всегда, даже когда здесь никого не останется. Как Он завидовал ей.
«Пика-зуботычка», как гвоздь, впилась в спину. Они были большие мастера своего дела, эти азиаты.
 – Когда? – спросил Сципион. – Когда?..
И Он понял, что сейчас его убьют. Десятки раз он видел, как у жертвы отнимались ноги, и ее волокли, чтобы сбросить в старые шурфы, на семь уровней вниз, в преисподнею.
– Зато я помню, – сладко прошептал Сипион-Квазимода, – не надо юлить...
Петралон нажал сильнее.
– Вспомнил?..
И Он уже почувствовал, как боль растекается по спине, и перед ней нет берегов, и голос издали произнес: «Готов-в-в...»
И вдруг Он очнулся весь мокрый от пота и понял, что по-прежнему стоит, расставив дрожащие руки, а позади что-то происходит.
– А-а-а! – кричали на высокой ноте.
– У-у-у!.. – радостно выли.
– Ха-ха-ха! – вторили эхом на всех этажах.
И краем глаза увидел, как Хуго, к шее которого еще не успели защелкнуть цепь, бьет Мексиканца, который, лежа плашмя на Клипсе, обеими руками, как бетономешалка, вымещает на нем всю накопленную злость. В впопыхах, между делом, Хуго умудрился зацепить по носу Императора, и он, не в силах выбраться из-под тел, тонко кричал на одной ноте: «А-а-а!!!» Потом на Хуго, издав боевой клич, прыгнул Поп-викарий и следом колодник Ван-Вэй, врезался в кучу крутящимся колесом – неожиданно ловко и на одних кончиках пальцев, пройдясь между налетевшими пангинами и наблюдающими петралонами.
– Свинья! Потаскуха! – захрипел Мексиканец.
– Ван-Вэй – свирепый тигр! – Торжествовал китаец. – Великий хань!  
– Помогите! – Умирал от страха Деций-Император.
Он оказался хорошим актером, этот Мексиканец, потомок знатного рода и собиратель трав в те последние годы, когда его страна превратилась в пустыню. Он тоже обладал какими-то секретами, и попался только потому, что понадеялся на северного брата, на собственную удачу, на тени предков. Но ни то, ни другое не помогло.
Из боковых тоннелей уже бежали, уже топали сотни ног, вернее, пальцев, потому что пангины ходили на цыпочках и хорошо прыгать не могли, а вот быстро бегать – этого у них никто не мог отнять.
«Любовнички!» – хохотали до слез. «Тудыть их в бок!» – кричали самозабвенно и радостно. «Врежь ему!.. Врежь!»
Драка – единственное развлечение на этом заводе. Словно все оглохли. Словно все разом сделались зверьми. Со всех пяти ярусов свешивались возбужденные лица. Вода, мелкой пылью падая сверху, блестела в свете прожекторов. Тенями метались пангин, орудуя «штырями-зуботычками».
Их не разняли. Под радостный вой дали насладиться, а потом облили из шлангов. Но били усердно, с ожесточением, потому что это тоже развлечение. Единственное развлечение.
Потом они услышали:
– В карцер! – Велел Сципион.
И даже не обрадовались. Теперь им было все равно, как той букашке, которая давно спряталась в трещине.
Петралоны в дело не полезли, у них чистая работа, узкая специализация. Пангины перестегнули ошейники, сбивая их в кучу палками, как стадо овец, обегая на цыпочках, яростно вращали белками.
– Ну что, кузнечики?! – Надвинулся Сципион-Квазимодо. – На этот раз погорели? У нас цирка давно не было! Правильно?! – вопросил у всех пяти этажей.
И тут Он почти что все вспомнил. Окончательно вспомнил Крым и этого человека, который когда-то сидел на его груди, а теперь был самым главным в этой заводе-тюрьме.
 – У-у-у!.. – угрожающе и радостно загудели этажи.
Вспомнил Крым, жену и пса. Вспомнил все, ради чего собрался бежать.
Деций-Император, поскуливая, как щенок, приводил в порядок свои потрепанный нос, но о нем уже забыли. В динамики троекратно проиграли несколько тактов гимна заводов Мангун-Кале.
Теперь Он по-другому взглянул на все, что происходило, и все, что должно было произойти, и понял, что это всего лишь одно из испытаний в его жизни и он должен пройти его.
– Всех в штрафной блок! – скомандовал Сципион. – Экзекуция утром, на общем сборе. Марш!
У Ван-Вэйя разбита голова – волосы, упрямо торчащие ежиком, запеклись кровью. Хуго ухмыляется кровавым ртом – одним зубом меньше, одним больше, какая разница. Мексиканец получил дырку в боку, и кровью у него залит комбинезон. Попу досталась пара оплеух, а Клипсу, на вид, – только помяли. Получилось, что из всей бригады один Он пострадал меньше других. Но когда сделал шаг, то почувствовал, что еле-еле держится на ногах. Поп заметил и подставил плечо.
И тут из хохочущей толпы выпрыгнул Бар-Кохба и вцепился в Клипсу. В воздухе блеснул знаменитый стилет, и Клипса лишился мочки уха. Второй раз пангины ударить не дали. Навалились гурьбой. В клубке тел мелькнуло радостно-спокойное лицо Бар-Кохба. Поверил он Джо. Крепко поверил. Так крепко, что решился, а нюх у него на побеги был особый. 
 
2.
С самого начала им везло и все шло гладко, словно по накатанной дороге.
– Лови!
Казалось, лишь мгновение назад в страшной спешке Он выдернул из-под кожи ключ, чтобы расстаться с ненавистной цепью, и каждый подхватывал ее, как ребенка, чтобы она, упаси боже, не звякнула о прутья; 
казалось, уже в другой жизни Сципион-Квазимода самолично сопроводил их в клетку-камеру и даже произнес короткую речь-приговор и ту же отбыл в сопровождении Деция-Императора с разбитым носом и целой свиты пальцеходящих, начальствующих пангинов, чтобы по штатному расписанию обеспечить запуск; 
казалось, улюлюкающая толпа злорадствующих рабов Мангун-Кале все еще дышит в спину запахом смерти; 
казалось, что будущее так и не наступит и все усилия тщетны; 
казалось – то ли Поп, то ли Он сам произнес: «Пора...» и они, не сговариваясь, сделали то, что должны были сделать: пресекли панику, потому что вдруг Ван-Вэй, а за ним и Бар-Кохба, как по наущению стали биться о прутья и кричать: «Я не виновен! Я не виновен!», а оплакивающий ухо Клипса по кличке Мясо вынужден был принять услуги Хуго-немца, чтобы заткнуться, и только всхлипывал в темноте; 
казалось, пангин-охранник только что прошел вдоль коридора, чтобы проверить замки на их карцере и поболтать с напарником в соседнем колодце, а затем вернуться, чтобы отметиться на центральном посту; 
казалось целую вечность тому назад между ними протиснулся вечно недоверчивый и злой, а в этот миг вдруг подобревший Бар-Кохба, сунул в ладонь кусок сахара: «Бери, капитан... бери для него...» – И кивнул на умирающего Кенто-Мексиканца; 
казалось – это все было в другой жизни, потому что именно с этого момента все резко изменилось, и они тенями скользили вдоль скользких стен – сюда не забредет Джо со своей щеткой – вмиг объеденные единым порывом, неся на плечах Мексиканца, и даже циник Сержант побоялся оставить его в клетке, потому что самолично как бывалый разведчик вшил в его рану две таблетки пенициллина, чтя по привычке армейский устав, и еще потому что Кенто был жив, а значит, они имели перед ним моральные обязательства, и еще потому что Поп оставался их Бригадиром, и они все знали, что так будет до самой поверхности. 
Вот что пронеслось у него в голове за эти несколько минут, и Он, смахнув капли пота, из-под руки Мексиканца глянул на них: серые лица, устремленные туда, откуда сочился свет и неслись такты гимна завода Мангун-Кале, хриплое дыхание, идущего следом и поникшая голова Мексиканца на его плече. И Он с горечью подумал: «Ну вот, и все проблемы...» Слаб он был, а Кенто-Мексиканец слишком тяжел.
Вечно настороженный Бар-Кохба на этот раз оплошал.
– Стоп! – скомандовал Он, и Бар-Кохба с ходу ткнулся ему в спину. – Меняемся! – приказал Он. И в тот момент, когда передавал ему ношу, не сговариваясь с Попом, и не имея сил драться, просто пал на колени, рывком дернул Бах-Кохбу, подсек под колени, и они вдвоем припечатали его к земле, вырвали у него из рукава знаменитый стилет и с ноги сорвали еще один, замотанный на лодыжке, и Поп произнес, приставив его к горлу Бар-Кохбы:
– Конец тебе! Конец, сволочь!
И наверняка зарезал бы его, но в этот момент Хуго-немец из Ганновера заорал:
– Братцы! Кенто помер! 
И Поп, самый честный и самый справедливый из всей бригады, произнес то, что вряд ли бы в такой ситуации произнес кто-то из них (тоном, от которого все оцепенели):
– Повезло тебе однако, повезло...
И пнул, как щенка, Бар-Кохбу и, не гладя ни на кого, склонился над Мексиканцем, чтобы закрыть ему глаза. А Он успел подумать, что это единственное, что они в силах сделать для своего товарища. И еще Он подумал, что Бар-Кохбе повезло, потому что теперь у него есть свой комплект спасательного оборудования. Если бы только Он еще заметил, как Сержант недвусмысленно подмигнул Бар-Кохбе и как они оба обменялись непонятными знаками. 
Они побежали дальше под нависшими глыбами, под железными сводами туда, где бездонные колодцы вели на нижние уровни, оставив тело Мексиканца на полу в туннеле, потому что у них даже не было времени завалить его камнями. 
Теперь их вел Сержант, потому что они так договорились и потому что по негласному договору Хуго-немец был третьим человеком в бригаде, и еще потому что все трое: Поп, Он и Хуго-немец знали план завода наизусть и еще потому что общая цель на какое-то время сплотила их всех. 
Они отвыкли бегать, и их шатало, как пьяных. Потом они попали в рабочий туннель и долго бежали вниз то по щиколотку в подземной реке, то по щебню, когда стали приближаться к зоне пуска. Но ни разу не ошиблись. И даже Клипса-Мясо – тупейшее из созданий, молча колыхался своим бульдожьим телом, наполняя туннель хриплыми вздохами, охами и ахами. Но за ним присматривал Хуго-немец, и этим все было сказано. 
Им нужно было проникнуть во вспомогательную систему, где их ждал Пайс, и для этого надо было попасть в пусковую шахту. 
За девять месяцев, которые казались ему вечностью, Он, как и все, научился видеть в темноте, и они все время выбирали левый поворот, боясь слишком далеко удалиться от главного ствола, и не совались в щели, которые ремонтные бригады перехватывали стяжками, или в слишком узкие проходы, которые образовывались спиралями раз за разом от многочисленных пусков. И в какой-то момент выскочили вдруг на гладкую поверхность и оказались на боковой площадке, огороженной ржавой оградой. Снизу бил яркий свет, и они увидели словно в дымке: ствол пусковой шахты, множество труб, оплетавших ее и убегавшихся во всех направлениях, ниже, на каждом из этажей, – фигуры пангинов в зеленых комбинезонах и черных сапогах и петралонов, сменивших свою кабинетную форму на пусковые серебристо-белые костюмы с панорамными масками. Отпрянули от испуга, от охватившего их головокружения. Дышали тяжело и хрипло, и только один Поп-викарий осторожно высунулся и жестом позвал его. 
На рабочих лифтах вдоль ракеты сновали монтажники. Ярусом ниже, с двух таких же площадок, забранных стеклом, за ними наблюдали петралоны, и все говорило о том, что время пуска близится. Поп вытянул руку и показал куда-то вниз, и Он вспомнил план, начерченный Пайсом, и понял, что их цель – помещение за неприметной дверью, почти в самом низу, там, где охладительные трубы, забранные кожухами, были особенно большого диаметра. Они осторожно отползли, чтобы обсудить дальнейший план действий, а бригада готова уже была двинуться дальше, как Ван-Вэй возбужденно сообщил:
– Клипса пропал!
Он еще что-то хотел добавить, но уже все разом, словно знали, что надо делать, побежали: Поп, Хуго-немец и Пайс назад по туннелю, а Он, Ван-Вэй, который ему все еще что-то пытался сообщить в пылу движения, и Бар-Кохба, вперед.
– Клипса! – кричал Бар-Кохба, – друг сердечный, где ты?!
И в этом месте они едва не попались, потому что навстречу из темного коридора вынырнул патруль из двух человек, и Ван-Вэй, идущий впереди и внезапно преобразившийся из сплошной робости в литой комок мышц, Ван-Вэй, который на мгновение забыл о своей мистической цифре четыре и сделался настоящим квон бо, Ван-Вэй, который, оказывается, был опасней любого из бригады, вдруг поднял руку, сделал неуловимый жест, хищный, как выпад волка, слишком быстротечный, чтобы за ним уследить, и ближайший к нему пангин словно, ткнувшись в невидимую стену, задрожал, как парализованный, а Ван-Вэй, не меняя направления движения и лишь чудом отклонившись от «штыря-зуботычки» второго патрульного, как-то вдруг очутился у него за спиной и воротничком формы сломал ему горло.
Не успели они с Бар-Кохбой понять, что произошло, как Ван-Вэй наклонился над пангинами и спокойно очистил их карманы, и в этот момент услышали Клипсу, всхлипывающего и твердящего одну и ту же фразу:
– Не могу... Не могу... Я боюсь... боюсь... боюсь...
И обнаружили его за ближайшим поворотом, на осыпи камней, сжавшегося в комок.
Поп, прибежавший на шум, жестом остановил скорого на расправу Сержанта и веско произнес:
– Да по-го-ди ты, погоди! – И протянул руку: – Пошли, я тебе кое-что покажу. Пошли, сынок!
И подвел, потащил Клипсу к площадке, высунулся вместе с ним и сказал так, словно больному:
– Мы уже пришли. Спустимся на второй этаж, и мы на свободе. 
– Буль-буль... – Хлюпал горлом Мясо.
– Спустимся и на свободе, – вкрадчиво, словно для ребенка, повторил Бригадир, – только спустимся...
Он пытался помочь ему, вбить в его куриные мозги то, что для всех остальных было давным-давно очевидным. Но Клипса был слишком архаичен, чтобы понять это. Он только сопел и размазывал по лицу кровь и слезы, и непонятно было, слышит он вообще что-либо. Потом раздалось странное жужжание, заглушившее все другие звуки. Рабочие забегали еще быстрее, а петралоны за стеклом сделали шаг вперед, сбились в кучу, с жадностью старались что-то разглядеть, словно выдавая тайное желание улететь именно в этой ракете, словно они тоже были заложниками Мангун-Кале и страдали не меньше заключенных. 
Внешние створки раскрылись, и оттуда к ракете протянулась дорожка с перилами, по которой буднично и просто, словно в каком-нибудь аэропорту, зашагали люди в дорогих костюмах, а за ними прислуга, которая катила тележки с чемоданами и сумками. Человек за человеком, пара за парой, группа за группой – элита, великие колонизаторы Марса, который вдруг оказался пригодным для жизни, потому что там вообще никакой жизни не было, а может быть, их интересовали другие миры, где дважды два не четыре, а пять или даже восемь или девять – великие экспериментаторы, так и не успевшие освоить искаженное движение и принцип энергии нулевой точки. Ракета была старой, химической, и ясно было, что они дальше Марса не улетят, если только не заправятся на Луне гелием-три и не потащат его с собой в виде крокуса в специальных контейнерах – технология, о которой твердили последние двадцать лет.  
– Ма-ма... – молвил Клипса по кличке Мясо, – мама! – И потянулся пухлыми, короткими ручками туда, к ракете, к идущим в нее людям, словно там, а не здесь было его будущее. 
А Хуго, он же Хуго-немец из Ганновера, он же Сержант, только и ждущий этого, запечатал ему рот ладонью, опрокинул его на спину, и они поволокли Клипсу вниз по боковым галереям, предназначенным для ремонтных работ, по грязи, по острым камням, вдоль спирали, вниз, почти в преисподнею, обойдя вокруг ствола шахты несколько раз. Он даже успел потерять ориентировку и только приблизительно знал, в каком месте они находятся. А когда идущий впереди Поп остановились перед нужным им люком, оказалось, что Клипсу впопыхах придавили. На условленный стук Пайс открыл люк, и они посыпались вниз по лестнице, а Клипсу бросили на пол и кто-то плеснул на него водой. И снова ему показалось, что Ван-Вэй что-то хочет ему сказать, но не решается, словно чего-то опасаясь. 
Они обнялись с Пайсом, с которым не виделись бог знает с каких времен и с которым когда-то работали и краболовами на Камчатке, и ловили треску в Гренландском море. И Он знал, что у них есть своя история – или множество историй, замешанных на поте, крови и холоде полярных штормов, особенно той истории, в которой один спас жизнь другому, храбро прыгнув за борт и перерезавший линь, захлестнувший ногу и вместе с клеткой тянувший одного из них ко дну. После этого они стали кровниками, побратались и были как единое целое.
Пайс каждому из бригады плеснул из термоса по кружке настоящего крепкого кофе и сунул по куску эрзац-хлеба, а они, прихлебывая его и, жуя кислый хлеб, на какое-то время разомлели, потому что были людьми бывалыми и умели ценить свободную минуту и еще потому что несколько мгновений в их жизни не надо было никого бояться и не надо было никуда бежать, а можно было посидеть и расслабиться. А Он подумал, что о Мексиканце уже забыли и что это тоже их общее свойством – стремление выжить за счет другого. Клипса пришел в себя и отполз к стене. К своему кофе он даже не притронулся.
– Придется его бросить здесь, – произнес Сержант и нехорошо подмигнул Бригадиру.
Он знал, что все они после этой фразы не обретут ни уверенности, ни силы – пусть даже если их цель для кого-то эфемерна, несбыточна, а Сержант забубнил: «К черту! Зачем он нам, зачем он нам?!..», и с вызовом глядел на молчащего Попа.
Слаб был Сержант. Умел жить от сих до сих – армейские рамки не позволяли раскрыться таланту психопата. Все, что выходило за пределы его понимания, приводило к внутреннему срыву, и от этого он был непредсказуем и опасен. Не было у него принципов, верности, не было убежденности, а лишь стеб, предательский, как удар ножа в спину, а может быть, не было и этого, а один страх оттого, что знал, чувствовал – не все выберутся из заводов Мангун-Кале. 
– Посмотри! – сказал Он многозначительно, показывая на приготовленное Пайсом оборудование: сумки, костюмы и ранцы со «спасателем». 
Где-то снаружи, за дверью, дрожали работающие двигатели, что-то механическое попискивало. Крыса прошмыгнула в нору в предчувствии запуска. Клипса, всхлипывая, прятался ото всех за трубу; и Он знал, стоит направить мысли Сержанта на что-то конкретное, как он снова обретет душевные силы.
– Посмотри!!! – повторил Он еще раз уже не только одному потупившемуся Сержанту, а всей бригаде. – Вот чем ты должен заняться!
– В самом деле? посмотри! – то ли удивился, то ли подтвердил Пайс.
И тут же, глянув на часы, выдал каждому серебристый комбинезон и по комплекту «спасателя» с маской. 
Ван-Вэй, надевая комбинезон, наклонился и, превозмогая свою природную робость, прошептал:
– Капитан, на два слова...
– Подожди, – ответил он, наблюдая, как собирается Сержант – молчаливо и отрешенно, и как Поп уговаривает Клипсу по кличке Мясо собраться с духом, – подожди...
Он знал, что стоит Сержанту взбунтоваться и Мясо останется здесь, дисциплина в их бригаде будет хромать на обе ноги. А этого допустить было нельзя. В следующий момент его отвлекли: Бар-Кохба как бы невзначай оказался радом, почему-то оттеснил честного китайца и попросил показать, как действует аквамат-загубник. А потом произнес, глядя на Китайца своими наглыми, бесцветными глазами, в которых таилась бешенство:
– Я чую ее! Я чую запах смерти!
Но Он не придал значения странному поведению китайца и Бар-Кохбы, и, наверное, это было его самой большой ошибкой. Потом Пайс по старой русской привычке еще с рыбацких времен приказал всем присесть перед дорожкой, тепло подмигнул ему одному, посмотрел на часы и скомандовал: «С богом!» Они поднялись – одинаковые в своих комбинезонах, как близнецы, одинаковые в своем устремлении к свободе, одинаковые от природы, но разные по сути. И Он успел подумать, что все задуманное может кончиться успешно и что они через полчаса окажутся на свободе. И на мгновение у него от этой мысли даже закружилась голова.
Пайс распахнул дверь, и они с инструментами в руках спокойно вышли на наружную дорожку-серпантин. Вышли, испытывая холодок под ложечкой. Вышли под взгляды своих тюремщиков. Вышли, чтобы никого и ничего не бояться. Это было самым трудным – несколько шагов под видом пусковой бригады. Но на них никто не обратил внимания, потому что суета вокруг ракеты перешла в стадию предпусковой лихорадки. И они это тоже учли и были уверенными и собранными, как единая команда, лишь только один Клипса по кличке Мясо, поставленный между Сержантов и Ван-Вэйем, как сомнамбул, едва передвигался своей пингвиньей походкой. Поп, как знаток человеческих душ, вдобавок к уговорам заставил проглотить его горсть каких-то таблеток из аптечки Пайса. 
Они свернули к лифту, и Пайс даже помахал рукой петралону, управлявшему лифтами. Дверцы лифта открылись, и они вступили в его чрево, притиснулись друг к другу, прижались, опустились в цокольное пространство шахты, где Пайс из связки ключей выбрал тот самый, которого они так долго ждали, открыл дверь в желтое нутро насосной станции, где они все на какие-то несколько минут замерли вдоль труб и насосов в ожидании пуска. 
И хотя слышали этот звук не раз, вблизи он поразил их своей мощью. Вначале завыли дюзы, потом, через мгновение, стены вздрогнули, заколебались под нарастающий грохот, и воздух наполнился мелкой пылью. Даже работающие насосы, казались не громче комариного писка. И этот писк радовал их больше всего, потому что в нем крылся залог успеха всего предприятия. Вой перешел на высокую ноту и сделался особенно невыносимым, потом внезапно оборвался, словно лопнула струна, и сделался тихим булькающим шелестом, и все стихло, только натужно гудели насосы, охлаждая стены пусковой шахты и гоня воду по подземным коммуникациям в сторону моря, да тихо подрагивала гора Мангун-Кале. 
Они дождались, когда автоматика отключит насосы. Пайс приподнялся, как перед стартом, подняв для команды руку. И они вскочили, подхватив бесчувственное тело Клипсы по кличке Мясо, и вывались в коридор. 
Еще выли насосы на холостых оборотах, еще водометы заливали стартовую площадку, еще привычно дрожали стены, еще петралоны согласно инструкциям находились там, где им было положено – перед пультом станции, наблюдая за показаниями приборов. А они всей бригадой, притаившись, уже готовы были броситься на них, как вдруг совсем близко раздались знакомые звуки, и из-за поворота навстречу ныряющей праздной походкой выплыл неунывающий Джо со своей щеткой и нагловатым выражением на лице – уборщики всегда были в привилегированном положении, потому что имели право свободно передвигаться в пределах зоны. Ван-Вэй, оказавшийся ближе всех к негру, ребром ладони аккуратно ткнув его куда-то ниже пояса, как-то ненатурально сложил пополам и подхватил щетку, чтобы она не свалилась вниз. А Он отстегнул цепь и забросил ее повыше на карниз, чтобы не так бросалась в глаза; и они втроем: Он, Хуго-немец и Ван-Вэй сделали то, что должны были сделать – дружно бросились на двоих беспечно-расслабленных петралонов, сбили, уложили на пол, обвязали скочем и столкнули вниз, в черные пасти штреков, на семь уровней вниз, в преисподнею, которая еще дымилось от газов и пламени, а Пайс в этот момент уже колдовал над пультом – повернул какой-то рычаг, нажал какую-то кнопку, воспользовался вторым заветным ключиком, и массивный люк за их спинами, мягко чмокнув присосками, отполз вбок. Открылось отверстие. Пайс храбро шагнул туда – в рыжие, смертоносные испарения и призывно махнул рукой. И через мгновение они осторожно шли по узкому, скользкому мостику. Справа и слева поблескивала фиолетовая поверхность горючего – то, что осталось после заправки, и Он успел подумать, что здесь-то их точно искать не будут, что только Пайс мог найти такой гениальный путь побега и что вся хваленая система охраны завода не много значит против их хитрости.
Они пересекли бак, вылезли в противоположный люк, где Пайс, манипулируя кнопками на щите, как примерный аккуратист, закрыл за собой оба люка. И они, миновав ряд гулких коридоров с металлическими рифлеными полами, оказались с наружной стороны пусковой шахты, в длинном, узком зале с рядами гигантских труб, убегающих в темноту. Пересекли их поперек. В торце зала спустились по узким ступеням. Пайс предостерегающе поднял руку – с одной стороны чернела пропасть, и через узкую дверь технического хода попали внутрь одной из труб. 
С этого момента они почти бездумно и вслепую катились вслед за Пайсом по бесконечно длинному лабиринту. Казалось, Пайс знает их наизусть. Под ногами хлюпало, и в свете фонарей Он видел то участок бетонной стены, то ребристый отблеск света в лужах под ногами. 
В одном месте по знаку Пайса они, согнувшись, миновали пост наблюдения – за толстым мутным стеклом непонятно зачем вышагивали петралоны. Почему-то выбрали левый поворот, и теперь даже в глубине души Он, запутавшись окончательно, боялся посмеяться над своей судьбой, как недавно с легкостью делал в рабочей зоне.
– Я больше не могу, – захрипел рядом Сержант, срывая маску. – Я больше не могу...
– Чего ты не можешь? – спросил Он.
– Не могу, и все!
– Мы все не можем, – ответил Он ему.
– Нет! – с упрямством возразил Сержант. – Это я не могу! А ты ничего-о-о не понимаешь!
В любой другой момент Он бы ответил. Он бы поставил Хуго на место, потому что сам, как и Хуго, испытывал приступы отчаяния, но давил в себе это чувство. Он бы ответил, но в этот момент с разбегу ткнулся в Пайса и увидел, как он, сверившись с картой, колдует перед следующей дверью странной сегментной формы. Они уже почти задыхались в своих запотевших масках, – не умея дышать и делая слишком частые вдохи, не могли надышаться. Странная дверь задрожала, нехотя поползло вверх по окружности, и они попадали внутрь еще одной трубы, очертания которой определили не сразу. Скатились вниз по осклизлой поверхности и, чертыхаясь, как червяки, барахтались в грязи на дне ее. Потом побежали за пляшущим фонарем Пайса. Чувство близкой свободы придало им силы. Даже Клипса по кличке Мясо не надо было принуждать – слишком жутким было место: туннель-труба без границ, без потолка, наполненная испарением гниющих водорослей и грязью, которая в некоторых местах доходила почти до колена, и они с трудом вырывали ноги из ее хватки. 
Свет фонарей выхватил из темноты сетчатый цилиндр с тяжелой крышкой поверху, и они на ходу, открывая сумки и, выхватывая из них инструмент, дружно и неистово бросились на этот цилиндр и стали откручивать и срывать массивные ржавые болты. И за пару минут почти справились с задачей, как в трубе что-то изменилось – вначале Он не понял, что именно. Потом откуда-то прибежал сквозняк. А потом они увидели отблеск света на стенках трубы и решили, что их обнаружили. Каждый из них заработал еще неистовее, и им осталось открутить последние два болта, но в этот момент вдали, из-за изгиба трубы, вывалил отряд пангинов и осветил их фонарями.
 
***
Должно быть, это была просто бригада чистильщиков в сопровождении пангинов, у которых даже не было оружия, кроме «штырей-зуботычек». Должно быть, это был тот случай, который нельзя было предвидеть, но который внезапно изменил все планы в жизни. 
В этот момент по нарастающей завыли сирены. Завыли так, что каждый из них почувствовал звук грудной клеткой. Завыли во всех жилых и нежилых зонах, потому что, должно быть, Сципион-Квазимода самолично прибыл, чтобы расправиться со штрафниками, и, обнаружив побег, пришел в ярость. И им, этим штрафникам, наверное, надо было дружно броситься всей бригадой, сбить пангинов в грязь, втоптать в нее этих азиатов, больше похожих на мартышек, чем на людей, но Клипса по кличке Мясо, этот студень, с красными щечками, тронутыми сыпью, а за ним Бар-Кохба и Сержант запаниковали, внесли сумятицу, разнобой в действия бригады и, не слушая команд Попа-викария – их Бригадира, которому они должны были быть преданы до гробовой доски, рванули крышку цилиндра так, что затрещал металл и кости. И этим решилось все дело, потому что пангины, никак не ожидавшие встретить здесь беглецов и готовые было унести ноги прочь подобру-поздорову, вдруг воспрянули духом и, подбадривая себя криками, осыпали бригаду градом «штырей-зуботычек». А Клипса-Мясо вдруг в ужасе, удесятерившим его силы, одним движением растолкав всех, словно взлетел над цилиндром, вскрикнул от десятка штырей попавших в него, и, бесформенной глыбой рухнув в черный стремительный поток, на какое-то мгновение закупорив люк своей тушей, своим дряблым телом – единственный путь к свободе. 
А они, не имея возможности защищаться, лишь укрываясь за цилиндром, лихорадочно пытались протолкнуть Клипсу внутрь, вниз, а потом барахтаясь и поминутно падая в грязь, один за другим в панике побежали дальше по трубе, в ее спасительную, гулкую темноту – вначале ненадежный Хуго-немец с наглым Бар-Кохбой, сверкнувшим глазами, как волк, потом и Ван-Вэй, бросив на Бригадира кроткий, растерянный взгляд, следом.
Пайс, задыхаясь и морщась от оцарапавших его «штырей-зуботычек», произнес с сожалением:
– Уходим!
И они втроем: Поп, Он и Пайс побежали по трубе, срывая с себя тяжелые «спасатели» и запотевшие маски и, то падая, то сбиваясь с верного направления, тыкались в покатые стены, пока вдали не заметили слабый луч света. И прежде чем Пайс подхватил фонарь, Он споткнулся обо что-то мягкое, липкое и, крикнув Пайсу:
– Посвети! – сразу понял, кто это.
Ему только осталось опуститься на колено и провести по жестким, коротким волосам, залепленных грязью и кровью. Китаец еще был жив. Он судорожно схватил его за руку и прошептал, задыхаясь:
– Я же сказал, что не дойду, – почему-то торжествующе прошептал он, – я же сказал, что это божественное четыре... 
Пайс отер стекло фонаря, и они увидели, что в груди Ван-Вэйя торчит нож. 
– Я же... – то ли подумал, то ли выдохнул воздух Ван-Вэй и умер.
– И дух его улетел к его китайским богам… – констатировал Пайс. 
– Это работа Бар-Кохбы! – воскликнул Поп. – Руку даю на отсечение – они знакомы с Сержантом. 
– Должно быть, – согласился Пайс, – должно быть, они из одной банды, – и признался: – То-то я гляжу, они каким-то странными знаками общаются. Зря я Сержанту сумку с ключами и картой подержать дал.
– Зря... – спокойно и почти равнодушно согласился Поп, демонстрируя выдержку и поглядывая в ту сторону, откуда должны были появиться преследователи.
Они знали, что пангины из-за своей трусости, наверное, возятся с Клипсой, что им троим не стоит волноваться, пока к преследователям не прибудет подмога.
– Есть еще один ход... Рабочий люк... Если только он не заварен... Если только он не заварен... – Пайс посмотрел на них.
Впервые в его взгляде они увидели настоящий азарт, словно то, что произошло с ними было не в счет, а теперь наступает то самое главное, ради чего они затеяли побег.
– Идем!
И прежде чем Он что-то успел сказать, Поп наклонился и выдернул из груди Вай-Вэйя нож. 
– Пошли! – скомандовал Поп, вытирая нож о штанину. – Пошли!
Теперь они втроем знали, что не надо ни на кого оглядываться, что они могут доверять друг другу, и это увеличивало их шансы на спасение, несмотря на то, что планы изменились, даже если они кардинально изменились. Самое невероятное, вдруг подумал Он, что, возможно, Клипсе одному повезло: вдруг он катит по этой самой трубе к синему морю?! Но ничего не произнес вслух, не потому, что не хотел что-либо говорить, а потому что сейчас эта мысль была не самой важной, а просто глупой, и делиться ею ни с кем не имело смысла. И у него появилось такое чувство, что они вначале длинного, тяжелого пути, но конца этого пути Он не может знать.
Они пробежали, скользя и спотыкаясь, до поворота, до следующей сферическою двери, от которой у них уже не было ключей, миновали ее и наткнулись на разветвление, свернули влево и сразу увидели вбитые в стену скобы. В свете фонаря они блестели многолетней слизью. Пайс, самый предусмотрительный и самый хладнокровный, спокойно поднялся по ним в узкий стакан колодца и крикнул оттуда:
– Нож! Дай нож!
А они стояли с Попом и ждали в полной темноте, среди запахов гниющих водорослей и непонятных, тихих звуков струящейся воды, словно они что-то здесь забыли, стояли и не могли вспомнить, что именно. Теперь побег показался ему самым диким предприятием в его жизни. Он уже и не думал о своем бессмертии. Он ни о чем не думал. Он просто стоял и ждал, как ждал Поп-бригадир, с которым они проработали бок о бок на заводе Мангун-Кале почти целый год, но ни разу не говорили по душам не потому что в этом не было нужды, а потому что так сложились обстоятельства, но это не делало их отношения хуже или лучше, просто они друг друга молча уважали, как могут уважать друг друга мужчины.
– Пошли! – радостно крикнул сверху Пайс и добавил. – В старом колодце старые замки!
Должно быть, им действительно везло, как везло до этого, если не вспоминать, конечно, о Мексиканце, Ван-Вэйе и бедняге Клипсе. Везло еще и потому, что когда они выбрались из трубы, в коридоре никого не было – ни единой живой души: ни пангинов, ни петралонов. Словно их еще не хватились, словно по шахтам еще не шарили сотни злобных и мстительных пангинов, подгоняемых умнейшими петралонами во главе с Сципионом. 
 
***
Они совещались темноте, не видя лиц друг друга, потому что берегли единственный фонарь.
– Нам не выйти здесь, – сказал Пайс. – Будут загонять с уровня на уровень, пока не загонят в тупик.
Они услышали далекие голоса и звуки отпираемых дверей. Их уже искали – прыгающие, ловкие пангины и усердные черно-форменные петралоны. 
– Где-то здесь есть карстовые ходы, которые ведут к Черной речке, – высказал предположение Пайс. – Правда, я только предполагаю, где они начинаются, но это единственный шанс...
Это была проверка. Проверка на мужество и сплоченность.
– Я «за», – заявил Поп, выдавая в себе авантюриста.
– И я тоже, – добавил Он, потому что пошел бы за Пайсом хоть на край света.
 
***
Им повезло. Они нашли люк в недостроенную систему стоков, где было сухо и пахло цементом. Быстрым шагом прошли два колодца до коллектора и остановились. Пайс, хорошо ориентирующийся под землей, выбрал левый коридор, справедливо полагая, что он направлен в сторону Черной речки. Если бы они не спешили, если бы заметили, что попали в старый туннель, если бы обратили внимание, что на полу появился крохотный ручеек, а на стенах – полоса, указывающая, что труба не всегда бывает сухой, если бы Пайс, идущий впереди с фонарем, осветил потолок и увидел в нем отверстия, наверное, они бы вернулись. Но они лишь поняли, что пол имеет небольшой наклон, и вначале не придали этому значения. Даже когда раздался глухой шум, они лишь прибавили шаг. Но когда им на голову хлынула вода, они поняли, что попали в ловушку, потому что уже не могли вернуться назад, а вода только прибывала и через мгновение сбила их с ног. Следующие несколько минут их швыряло и крутило, как щепки. Потом Он понял, что падает куда-то туда вниз, где блеснул фонарь Пайса, и гулкий шум воды, и крики, и полет в бездну слились для него во что-то невообразимое, и в следующее мгновение, вынырнув, Он выплыл из-под водопада, сделал несколько гребков и, наткнувшись на что-то твердое, понял, что это каменная кладка. 
– Пайс! – крикнул Он, кашляя, – Поп!
Вдруг прямо под ним появилось пятно света, и Он увидел сквозь буруны воды и пену всплывающего Пайса, и тут же рядом появилось спокойное лицо Попа с седой прядью, прилипшей ко лбу. 
– Я думал, нам конец! – прокричал он сквозь шум водопада.  
Они вылезли на камни и сгоряча пробежали вдоль грязных маслянистых стен, через какие-то полуразвалившиеся арки по колено в холодной жидкости, из которой с всхлипом вырывались газовые пузыри. Они слышали о Преисподней, но никто никогда из них не попадал сюда, потому что здесь были пробиты бездонные колодцы, ведущие неизвестно куда, и текли подземные воды, неизвестно откуда, и еще потому что бригада мусорщиков именно сюда сваливали отходы жилых зон и здесь было царство больших серых крыс. И поняли, что дальше нет хода – проход сузился и путь преградил водопад. Вода с шумом вырывалась из трубы. Крысы с писком шарахались в стороны. 
– Дороги нет, – сказал Поп, с трудом удерживаясь на ногах, и Он удивился его голосу, потому что впервые в голосе Пайса прозвучало сомнение.
Они чудом выбрались на каменный островок и стояли, прижавшись к стене. Фонарь внезапно погас. И тут в первый раз они подверглись нападению. Все произошло стремительно: к ногам подкатила копошащаяся серая волна, и им пришлось отбиваться кулаками. Врагов оказалось так много, что с каждым взмахом руки Пайс, Поп и Он сбрасывали с себя гроздья тел. И только когда Пайс на несколько секунд умудрился зажечь фонарь, ослепленные крысы бросились врассыпную. Но за это время Пайс успел разглядеть, куда им следует бежать: надо было перейти поток и вскарабкаться на бордюр противоположной стены. Через несколько минут они уже бежали вдоль кирпичной кладки, ориентируясь на шум потока так, чтобы он оставался за спиной, и выскочили к грузовой площадке лифта, который, к счастью, оказался рабочим. Им удалось подняться на пять ярусов, – выше он не ходил, – и оказаться в контейнерной шахте, в которую выходило несколько мусорных труб.
И опять им повезло: редкие светильники освещали грязный, черный колодец и переходы, двери которых оказались незапертыми, и они стали подниматься к пищеблоку, обходя пустые контейнеры с остатками гниющих отходов и распугивая толстых серых крыс. Охрана спускалась сюда исключительно только на время вывоза мусора. 
В пищеблоке они насмерть перепугали бригаду поваров. Пангины в белых колпаках были беспомощны, как кролики. Они метались между плитами, опрокидывая тележки, котлы и посуду. Внимание Попа привлекли тарелки с мясом и цыплятами. Но на крики перепуганных поваров уже бежала охрана, и им пришлось ретироваться прямо через зал, где поглощали свою пищу избранные петралоны, где играла приглушенная музыка и где они увидели себя в зеркалах – черных и истощенных.  
Потом они оказались в жилом блоке. И лучше бы сюда они не попадали, потому что их сразу окружили, не успели они сделать и десяти шагов по эстакаде, как петралоны, подбадривая себя гортанными криками, забросали их «штырями-зуботычками», впрочем, не приближаясь на расстояние рукопашной. 
Они шарахнулись в боковую нишу с туннелем – оторвались от петралонов как-то совсем легко и поняли, что здесь их никто не ждал, и попытали счастья в пятом секторе, но вдалеке замелькали черные фигуры петралонов, и поняли, что за них взялись основательно. Бросились было назад к лифту, но в этот момент Поп обнаружил аварийный выход, и они потратили несколько драгоценных минут, взламывая дверь. Уже то там, то здесь мелькали желтые лица пангинов, уже раздавались команды петралонов, как Пайсу удалось отжать язычок замка, и они ввалились в длинный, узкий коридор, миновали его, открыли следующую дверь и оказались в туннеле, выкрашенным белой краской, и Он молил бога, чтобы этот туннель поскорее кончился, потому что центральные блоки всегда красились белой краской, а значит, им здесь делать было нечего. А когда сзади и впереди, и выше на эстакадах появились фигурки пангинов с ружьями, вовсе поняли, что дальше пути нет и единственное, что остается, это воспользоваться коридором, соединяющим соседние колодца. Но на этот раз удача отвернулась от них, потому что они ошиблись с дверью, хотя и потратил на нее уйму времени: за дверью оказался огромный зал с куполом, огибающий центральный ствол блока. И они поняли, что отсюда им вообще не выбраться. 
– Спокойно, – произнес Поп, – спустимся вниз.
Лишь бы только там нас никто не ждал, подумал Он, и они прогромыхали по лестницам до самого низа, где лежали остовы ракет, а одну, – готовую к запуску, – они обнаружили беспомощно валяющуюся на боку. И нашли выход в тот момент, когда под куполом вспыхнули прожектора и раздались голоса преследователей, – третья дверь по счету слева поддалась. Они ввалились в коридор, промчавшись по нему и очутились неизвестно в каком секторе, и плохо себе представляли, где вообще находятся и куда следует бежать. Но Бригадир крикнул: «За мной!», и нырнул вниз по винтовой лестнице. А Он и Пайс следом за ним вбежали в шестом колодце, но не в сектор запуска, а в гидростанцию, где трещины в стенах была столь тщательно заделаны, что искать выход здесь было совершенно безнадежно.
 – Надо подняться как можно выше, – предложил Поп. Вряд ли они будут стрелять в систему под давлением.
 Они стояли за дверью, тяжело дыша и разглядывая в щелочку колодец: снаружи пока было тихо. Вдоль стен вились кабели и трубы.
 – Пойдем вон здесь, – показал Поп на винтовую лестницы, уходящую вверх сквозь переплетенье труб. – Если там окажется охранник, скинем его вниз и поднимаемся выше. Перебежим на противоположную сторону и спустимся с другой стороны в нашу зону, а там уже нам сам черт не страшен.
Пайс на цыпочках стал подниматься по лестнице, потом подал им знак, и они двинулись следом. Они благополучно миновали два пролета, перешли на западную сторону, и Пайс стал возиться со следующей дверью, а они с вдвоем Попом следили – каждый за своим коридором, когда внезапно бесшумно отворилась дверь напротив, в десяти метрах перед ним, вырос пангин со вскинутой винтовкой образца минувшей войны. И Он, не успев ему помешать, только закрыл собой ничего не ведающих Попа и Пайса, когда пангин выстрелил, и Он видел, как со снопом огня вылетела она – пуля, и полетела – тупо и равнодушно сверля воздух, и понял, что сейчас она ударит его в живот или в грудь. Но пангин на азиатский манер стрелял от бедра, и первый выстрел, и все последующие попали в белый свет, и ни одна пуля даже не зацепила ни кабеля, ни труб системы высокого давления. Пангин просто нажимал на курок, пока не кончились патроны, а потом так же неожиданно исчез. А Он стоял, боясь пошевелиться и чувствуя, как по лицу и шее сбегает холодный пот.
– Жив! Жив! – сказал кто-то, обращаясь к нему, и Он понял, что это Поп трясет за плечо и заглядывает в лицо.
Конечно, жив, решил Он, осторожно, как после операции, переводя дыхание.
 – Готово! – крикнул Пайс, и прежде чем из-за двери снова вынырнул пангин со своим ружьем, прежде чем снова начал стрелять, они захлопнули за собой дверь и упали на пол, обессилив от смеха.
– Еще раз так попадемся, – сквозь смех и слезы простонал Поп, – и нам действительно конец. Дважды не везет.
Один Он не смеялся, а только ткнул пальцем в дырку и показал, где пуля пробила его комбинезон.
 
***
Слава Пайсу! Слава его дальновидности! Шанс! Призрачный, как бледный отблеск надежды. Вдалеке раздаются радостные возгласы азиатов. Им вторят нечеловеческие крики – пангины наконец обнаружили Сержанта и Бар-Кохбу.
Они снова бегут – по кругу, чтобы найти дорогу в карстовые пещеры или наткнуться за любым поворотом на засаду. Луч фонаря выписывает в руках Пайса круги и восьмерки. 
Еще один провал – без дна, без ориентиров. Падают в него, чтобы в следующее мгновение содрать кожу с локтей и коленей о бетонный пол. Двери – распахнутые настежь. Пустые коридоры. Усилия оправданы – вырвались из круга замкнутых трубопроводов. Теперь и они, как кошки, замечают в блеклом отблеске: металлические лестницы и ряд декорированных пластиком дверей. Поп нажимает на ближнюю из них, и они ступают на мягкий ковер опустевшей гостиницы. Вваливаются в крайний номер и, захлопнув дверь, прислушиваются к звукам погони. Тихо. Где-то назойливо, как писк комара, звучит азиатская музыка. Номер пахнет старыми родным запахами человеческого жилья, в котором только что отобедали. Пахнет так, что у всех троих текут слюнки. 
– Пошли отсюда, пошли... а то я умру от голода, – бормочет Пайс.
Запоздалый топот. Приглушенные крики. Короткие, неразборчивые команды то ли пангинов, то ли петралонов. 
Кто-то из них шарит по стене и включает свет. Они оторопело рассматривают обстановку роскошного номера: двуспальная кровать, мягкие кресла и стол с неубранной посудой. Сдирают с себя костюмы – слой липкой грязи, превративший их в подобие скафандров. 
Поп открывает дверь и прислушивается. Звуки погони доносятся из бесконечно длинных труб, к ним вдруг добавляются глухие выстрелы – в дело вступили петралоны. 
Это их словно подхлестывает, придает силы. Под ложечкой неприятно сосет. Пайс прихватывает недопитую бутылку. По очереди прикладываясь к ней, они покидают пустую гостиницу, не замечая, что оставляют за собой следы присутствия, – комки грязи и комбинезоны. 
Серпантин, еще один. И вдруг – пангины. Жалкий отряд попрыгунчиков. Они проходят сквозь него, как нож сквозь масло. Слишком велико устремление вперед. Слишком быстрый эффект от алкоголя на пустой желудок. Тюремщики разлетаются, как кегли. Даже штыри в их руках становятся не грознее зубочисток. Падают без криков, покорные судьбе, как все азиаты. Закрывают глаза, притворяясь мертвыми. 
У них самих даже нет сил и времени, чтобы расправиться с ними. Не пьяные, а злые. Бегут, чтобы даже не спастись, а просто для того, чтобы убежать. 
Поворот. Еще поворот. Яркий свет в глаза. Вслед за Пайсом Он прижимается, втискивается в бетонную стену. Краем глаза замечает лишь длинный розовый, не зарастающий щетиной шрам и профиль с седым чубом – Поп приканчивает бутылку. Чьи-то цокающие шаги – петралоны, ударный отряд Мангун-Кале – удаляются по соседнему коридору. Направляются, чтобы поймать Хуго-немца из Ганновера и Бар-Кохбу, бывшего воришку-таможенника.
Выжидают несколько мгновений и неслышно, почти на цыпочках, скользят следом. Пайс, как дубинку, сжимает в руке фонарь. Поп помахивает бутылкой. 
Выстрел разрывает тишину подземелья, как звук грома. Их заметили. Стреляют из темноты, с другой стороны колодца. Стреляют не для того, чтобы убить, я чтобы привлечь внимание. Пули летят поверх голов, рикошетя в трубы и потолок. Они мечутся, как мальки на мелководье. Шарахаются назад.
– Сюда!
Поп почти силой затягивает их в нишу. В ее глубине тяжелая металлическая дверь. Они отчаянно, что есть силы налегают на нее, дергают за рычаги. Слышно, как, подбадривая себя криками, приближаются петралоны. Поп швыряет в них пустую бутылку. Еще один коридор в красноватом свете ламп. На стеллажах в странных ящиках странное оружие. 
Он успевает схватить то, что должно стрелять. Передергивает то ли затвор, то ли снимает с предохранителя. Направляет оружие в распахнутую дверь, туда, где мелькают фигуры петралонов, и нажимает на курок. Струя холодно-голубоватого металла вырывается из ствола. Вырывается без отдачи, просто как вода под давлением, заливая коридор холодным странным блеском, застигая тех, в черной форме, врасплох, приводя их в ужас, потому что они, пытаясь спастись, мечутся, кричат жуткими, предсмертными голосами. 
Они выбегают из склада, переступая через липкие, расплывающиеся тела – смесь кожи, костей и черной формы. Выбегают наружу и сразу попадают под выстрелы – все тот же стрелок откуда-то сверху загоняет их в следующую нишу, где они сталкиваются с обезумевшим петралоном, и Поп, опередив его на мгновение, тыкает ножом куда-то вверх, подхватывает, пытается вырвать из его слабеющих рук автомат, тянет его по рифленому полу вслед за собой дальше, в чернеющий проем, куда уже нырнул Пайс. 
Сам Он только оборачивается на бегу и видит безумные глаза петралона и хочет крикнуть Попу: «Брось его!» Руки петралона разжимаются, и они с Попом по инерции катятся, скользят, проваливаются, летят куда-то вниз, туда, откуда раздается страшный крик Пайса: «А-а-а!!!» Падают, вскакивают и начинают стрелять, потому что из дальнего угла навстречу к ним прыгают пангины, маленькие, как обезьяны, а следом за ними, стреляя поверх голов, набегают петралоны. 
И этот неприцельный огонь дает им несколько мгновений правильно сориентироваться, и они вдвоем с Попом, бьют, заливают помещение мертвенным, холодным металлом, и успокаиваются только тогда, когда в нем больше никто не шевелится. Но уже где-то сверху раздаются команды: вначале вдалеке, потом все ближе и ближе, и слышно, как с этажа на этаж бегут новые отряды то ли петралонов, то ли пангинов. 
Магазин автомата пуст, и Поп отбрасывает его в сторону. Они начинают шарить в полумраке, в отблесках голубоватого металла и тут же среди какого-то хлама обнаруживают стонущего Пайса. Подхватывают его. Он что-то хочет им сказать, теряет сознание, бредит. Они с ужасом видят, что у него сломано бедро, а в груди дырка, пузырящаяся при каждом вдохе.
 
***
Они мечутся в ловушке, ища выхода. У них нет шанса. У них вообще нечего нет, кроме странного марсианского ружья, стреляющего холодно-голубоватым металлом. Они просто тыкаются в плоском, как спичечный коробок, подвале, не в силах дотянуться к люку в потолке, откуда все явственнее доносятся звуки погони. Чудом находят тайную кнопку – вдруг пол под ними дрожит, трясется, потолок раздвигается. Их поднимает, выше и выше вместе с мусором, вместе с мертвыми петралонами и пангинами. Они проплывают сквозь гостиницу – вначале оторопелые, потом, как по команде, падают животом на платформу рядом с неподвижным Пайсом, потому что минуют суетящихся на серпантинах пангинов и петралонов. Взлетают выше и выше, под невидимый потолок. Но так и не достигают его. Останавливаются. Перетаскивают Пайса на какую-то площадку – как раз вовремя, потому что лифт, так же мерно подрагивая, тут же начинает движение вниз. 
От их неуклюжих движений Пайс приходит в себя, и они с Попом понимают, что он что-то хочет им сказать.
– Дай мне, – просит Пайс, – дай мне... 
Он тянется к ним. И вдруг Он понимает, что хочет Пайс.
– Дай мне, – он дышит глубоко, превозмогая боль, лоб его покрылся потом, – иначе я снова потеряю сознание.
Он хватает ствол марсианского ружья и прижимает к груди, на которой пузырится кровь.
– Сделай это, – просит он, – сделай! Я не могу больше терпеть!
Последние силы покидают его, глаза угасают, и он снова теряет сознание. 
Они стоят, прощаясь с тем, кто сделал для них больше, чем кто-либо другой. Они стоят, потому что не в силах совершить то, что надо совершить.
Потом Он, как сторонний, говорит Попу:
– Иди, я сам...
Он очень устал. Он делает два шага следом. Оборачивается, прощаясь взглядом с другом. Потом отворачивается и, закрыв глаза, заливает площадку холодно-голубоватым металлом. Он заливает ее до тех пор, пока металл не начинает литься вниз, и оттуда доносятся крики ужаса. 
В следующее мгновение они обнаруживают себя стоящими на самодвижущейся дорожке, которая несет их бережно, как пасхальные яйца, к пусковой шахте. Двери распахиваются, и им кажется, что их выбрасывает в бездну с яркими звездами на небосклоне и таким родным и долгожданным холодным земным ветром, несущим мелкие капли дождя, который они уже забыли. 
Они стояли, расставив ноги, вдыхали забытые запахи, которые теперь не почувствует Пайс, и очнулись лишь, когда дорожка ткнулась в противоположный край шахты, и они вынуждены были перейти на него, распахнуть следующую дверь и снова ступить под своды ненавистного Мангун-Кале. 
 
***
Теперь они были вне опасности. Никто не гнался, никто не преследовал их, а они уже стали узнавать места: освещенные тусклым светом лестничные переходы, узкие, как тайные лазы, стены и пол, вылизанные вездесущим негром Джо – чем ниже, тем чище, откуда доносились звуки гимна Мангун-Кале и гул толпы. Уже был слышен шум вечно работающих вентиляторов – они очутились над рабочей зоной, над всеми ее пятью решетчатыми этажами, над балками, подпирающими искусственное небо-потолок, над куполом центральной вышки с раскидистыми пальмами в кадках. И увидали: черную толпу, жадно взирающую на то, что было обещано им самим Сципионом-Квазимодой: на Сержанта и Бар-Кохбу, подвешенных на крюках, еще живых, еще шевелящихся. 
– И... так... – доносится голос Сципиона, – ... с каждым... не... послушен... А если... кто... не приведи господь... да свершится... возмездие Отчей Горы!
И ткнул «пикой-зуботычкой» ближайшего к нему то ли Сержанта, то ли Бар-Кохбу. И толпа загудела, заулюлюкала, засмеялась.
– И мы! – вещал Сципион. – Свободные рабы! Будем ждать своей ракеты и все, как ...
И толпа одобрительно кричала:
– Веруем! Веруем! 
– …Улетим к новым мирам!
А толпа рабов отвечала:
– Веруем! Веруем!
– И все мы будем счастливы и свободны!
А толпа неистовствовала:
– Веруем! Веруем!
И тогда Он наклонился, прицелился в самого главного петралона и залил площадку под собой вместе со Сципионом, Сержантом и Бар-Кохбой мертвенным холодно-голубоватым металлом. Вылил на них почти все, что было в ружье. Вылил и засмеялся, потому что сколько времени они просидели здесь, но никому не пришло в голову, что путь к свободе лежит под ногами. 
И снова они бежали – усталые, голодные и злые. Скользили вниз, туда, где было их единственное спасение – карстовые пещеры Кала-рас – Черной речки. 
Должно быть, их и впрямь оставили в покое. Они миновали рабочую зону, штрафной блок. Они уже знали, куда бежать. Все было знакомо, и вскоре услышали звуки воды. Они знали, что добегут. 
Они добежали и увидели зализанное потоком, заваленное камнями ложе реки, и принялись его расчищать. Они так увлеклись, что не заметили, как к ним приблизился отряд трусливых пангинов. И заметили их в самый последний момент. 
Он нашарил ружье, обнаружил его в воде, и не в силах поднять выше, страшно закричав, сделал шаг навстречу и выстрелил, прижав ружье к бедру. Но выстрела не получилось. Из ствола вырвался комочек мертвенно-холодного металла и понесся в сторону пангинов. Но и этого оказалось достаточно, потому что без петралонов в их черной форме пальцеходящие азиаты не много стоили – в ужасе, с криками они убежали в глубину коридора, отступили, рассудив здраво, что без хозяев-петралонов не стоит выполнять грязную и опасную работу.
А они с Попом вырвали из реки последний камень. И Он, набрав в легкие воздуха и сжимая в руке фонарь, первым нырнул в ледяной поток. Обдирая лицо и грудь, протиснулся между зализанных водою стен, чувствуя, что захлебывается, сделал неимоверное усилие так, что затрещали кости, а в глазах потемнело, и очутился в каменном мешке по другую сторону туннеля – над головой нависал низкий потолок и блестели мелкие сосульки. Он едва не захлебнулся. Сердце билось где-то в горле. Следом за ним появился Поп. Он подхватил его, помог отдышаться. С минуту они смотрели друг на друга, и хотя их лица были в кровоточащих царапинах и ссадинах, рассмеялись. Они рассмеялись тому, что наконец-то избавились от вездесущей стражи Мангун-Кале и теперь могли считать себя свободными людьми, и эта мысли их согрела. 
– Мы теперь не вернемся туда, – торжественно произнес Поп, – ни за что не вернемся!
Потом они обнялись, и снова Он нырнул первым и к своему удивлению прошел следующий сифон легко и просто – в этом месте русло оказалось широким и глубоким. В какой-то момент Он пожалел, что с ними нет Пайса, ведь Пайс прекрасно умел нырять.
Теперь они были почти уверены, что выберутся. После всего, что с ними произошло, последние усилия казались самыми простыми. Они свободно прошли несколько сифонов. Боясь потерять друг друга в этой реке, они ныряли, держать за одежду друг друга. 
Потом они обратили внимание, что русло подземной реки заметно расширилось и течение стало быстрее и сильнее, так что им приходилось тратить много усилий, чтобы удержаться в нем и не поддаться напору. Они поняли, что на поверхности идет дождь. Однако следующие два каменных мешка, в которые они попали, были уже, и вода в них поднялась так высоко, что воздух можно было только вдохнуть, рискуя задеть нависающий свод. И стало ясно, что рано или поздно им нечем будет дышать. 
Потом русло еще больше сузилось, а напор воды стал таким сильным, что помогал им обоим протискиваться в самых трудных местах. Но в такие моменты тот, кто шел вторым номером, имел все шансы захлебнуться прежде, чем тот, кто шел первым, успевал проплыть сифон. Наконец напор воды достиг такой силы, что Он, подстраховывая руками голову от ударов о камни и не в силах остановиться, проскочил сразу несколько сифонов и уже стал задыхаться, в отчаянии протискиваясь, как ящерица, когда внезапно сила воды упала, и Он, оттолкнувшись от дна, рывком, – будь что будет, – судорожно хватая ртом воздух, зацепился за ноздреватый камень уже не привычно над головой, а сбоку и чуть ниже и, подтянувшись, секунду висел на руках, а потом с трудом вылез то ли на карниз, то ли прилип к скале. Не в силах включить фонарь сразу, Он застыл на четвереньках в полной темноте, кашляя и приходя в себя. Потом включил фонарь и принялся ждать. Он прождал так долго, вглядываясь в несущуюся воду, что когда понял, что ждать бессмысленно, ничего не испытал, кроме усталости и равнодушия. Силы покинули его, и Он забылся.
Он проснулся от холода. В первый момент Он даже не понял, где находится. Тело затекло и не слушалось. Он включил фонарь и огляделся. Мешок, в котором Он находился, был очень большим и явно не затапливался даже в самые сильные наводнения. Оглядывая его потолок, Он сделал открытие – эта была пещера, с узким, гладким лазом в дальнем конце ее, откуда, (из чрева горы) дул теплый, сухой воздух. Он вдруг вспомнил карту Пайса и понял, что надо ползти именно здесь. Он разделся. Снял обувь и полез. Он лез вверх, моля только об одном, чтобы щель, в которую Он втискивался с отчаянием обреченного, не превратилась бы в слишком широкий колодец, который Он пройти не смог бы, или, напротив, в слишком узкую щель, в которой можно было застрять. Он уже так привык к этому стесненному пространству, что даже самые узкие места не останавливали его. Он ободрал все ногти и уже не ощущал боли ни в руках, ни в побитых коленях. Человек не должен так долго терпеть, думал Он, он не создан для этого. Иногда Он впадал в оцепенение, приходил в себя и полз дальше. Он уже не чувствовал тела. Потом Он превратился в одну странную мысль, которая будоражила сознание и которая почему-то немного веселила его – Он просто не должен был умереть здесь, в этой мышеловке, вопреки его опыту, устремлениям и тому, что Он не мог до сих пор осознать то, что составляло его веру и надежду, ради чего Он полз наверх. Он твердил одно и то же слово, значение которого не воспринимал, но которое не давало ему забытья и которое тут же всплывало в голове, как только Он приходил в себя. Он потерял фонарь и утратил чувство времени, которое теперь не имело никакого смысла. Весь смысл его теперешнего существования сводился к механическому движению и слову, которое Он твердил и когда внезапно понял его значение, то страшно удивился. Удивился не только тому, что звал Африканца, а и тому, что с осознанием этого слова внезапно закончился лаз и вокруг уже не было стесненного пространства. Вообще ничего не было. А только угольно-серый полумрак, в котором Он вдруг нашарил что-то железное и понял, что это перила. Лестница оказалась усыпанной мягкой, тяжелой пылью. Он с минуту сидел на ее гладкой поверхности, не в силах шевельнуться и оторвать руку от перил. Он так боялся потерять эту путеводную нить. Он стал подниматься по лестнице, ступая бесшумно и осторожно, как можно было ступать только по обледенелой палубе. Он уже догадался, что это другие горы, не те горы, которые убили всех его друзей, а знакомые, родные горы, сложенные из белого, мягкого и дружественного известняка. Он почти не понимал, что делает. Он только брел по бесконечно длинному коридору к свету, но не никак не мог его увидеть. Он знал, что там, впереди, должно сиять солнце. Он верил в это. Он застывал, как большой бесформенны куль, считая удары сердца, поднимался, отбрасывая камни в мягкую пыль, и брел дальше. Теперь Он знал, что все его друзья, которые остались внизу, стремились именно к солнцу. Неуклонно стремились. Но у него даже не было сил заплакать. Он только испытывал к ним глубокую нежность. Он испытывал нежность ко всему ушедшему человечеству и не стыдился этого. Он так устал. Но за следующим поворотом появлялся новый поворот, и с потревоженных стен сыпалась мягкий, тяжелый известняк, и Он думал, что не дойдет. Но именно с этой мыслью Он вдруг увидел слабый свет. Вначале Он только почувствовал его – почувствовал всем нутром, всем своим желанием. Потом стал различать стены. Вначале они были черными, со сгустками теней в провалах снизу и сверху, потом разглядел свод, по которому заструились далекие отблески, и наконец, когда поднялся выше, – широкий, мрачный коридор, выложенный пилеными блоками известняка, а вдали – яркий проем. Но когда подбежал к нему, кто-то в темноте вдруг схватил его сзади за горло и произнес голосом Сципиона:
– Вот ты и попался!
И Он тут же локтем правой руки что есть силы ударил человека в лицо. Он знал, что если противник невысокий, то удар локтем в лицо, очень эффективен, но этому человеку Он попал в горло. И когда тот подался вбок, почти падая на колени и обдирая от этого кожу на лице и шее, резко повернулся и нанес жесткий удар снизу вверх, где должен быть пах. И тут же, опасаясь нападения сзади, волчком крутанулся по полу, сбивая кого-то, кто застыл в двери, прыгнул через него и побежал по гулкому, светлому залу к той его стене, откуда бил яркий солнечный свет и на фоне которого Он вдруг увидел собачий силуэт. В спину ударил выстрел. Он из последних сил, прыгая, как ящерица, и, перемахивая через белые меловые блоки, услышал, как вторая пуля пролетела выше и ушла в потолок. В следующее мгновение Он уже катился по склону, обдирая руки и лицо о колючки и камни. И очнулся оттого, что Африканец, радостно повизгивая, лизал его лицо и руки. 
Он открыл глаза и увидал долину Черной речки, меловые скалы, золотые башенки древнего монастыря и монаха в черной сутане, бредущего по пыльной, горячей дороге. Он притянул к себе пса, вдохнул его запах – терпкий запах псины, и понял, что спасся, и больше ему ни о чем не хотелось думать, и Он заплакал. 
 
©  Белозёров М. Все права защищены.

К оглавлению...

Загрузка комментариев...

Ростов (1)
Псков (1)
Покровский собор (0)
Старик (1)
Ама (0)
Деревянное зодчество (0)
Храм Христа Спасителя (0)
Медведева пустынь (0)
Загорск (1)
Москва, Никольские ворота (0)
Яндекс.Метрика           Рейтинг@Mail.ru     
 
 
RadioCMS    InstantCMS