ТМД-ОНЛАЙН!
ТМДАудиопроекты слушать онлайн
ПРЕМЬЕРЫ на ТМДРадио
Художественная галерея
Беломорск (0)
Поморский берег Белого моря (0)
Зима, Суздаль (0)
Москва, Центр (0)
Москва, Центр (0)
Москва, Центр (0)
Автор - Александр Лазутин (0)
Москва, Никольские ворота (0)
Катуар (0)
Соловки (0)
Беломорск (0)
«Вечер на даче» (из цикла «Южное») 2012 х.м. 40х50 (0)
Москва, Ленинградское ш. (0)
Троицкий остров на Муезере (0)
Москва, Долгоруковская (0)
Москва, Беломорская 20 (0)
Троицкий остров на Муезере (0)
Москва, Смольная (0)
 

«Шиза. Часть I. История одной клички» (12-14 глава) Юлия Нифонтова

article1156.jpg
Глава 12. Весеннее обострение
 
Вот она пришла весна, как паранойя...
Да, я знаю, как сходят с ума.
Да, я знаю, как сходят с ума. 
Да, я знаю, как сходят с ума, и т.д. 
Из репертуара Николая Носкова, который знает, как сходят с ума
 
    «Справочное бюро» располагалось в торце облезлого здания, на втором этаже. Маленькое окошечко, напоминающее амбразуру вражеского дзота, помещалось на окрашенной «туалетным» цветом двери, но было наглухо запечатано фанеркой. Очевидный факт подтверждался ещё и надписью «ЗАКРЫТО». Немного удивившись столь закономерному явлению, наивная девушка долго стояла, осознавая, как неотвратимо облетают сжёванные лепестки мечты. Услышав за дверью слабые признаки присутствия жизни, Янка решилась постучать. В замурованной канцелярской норке усилился раздражённый шорох. 
    Янка очень боялась всех официальных контор. Перед любой административной дверью ей приходили на ум дикие фантазии, как даже самый ничтожный чиновник, а особенно чиновница, лишь завидев просителя, превращается в голодного вампира. Вытягиваются острые клыки. Загибаются чёрные ногти. Слабеет безвольная жертва, отдавая свою кровь какому-нибудь главному бухгалтеру. 
    Набравшись смелости, Янка постучала ещё раз, громче. Фанерный лаз безмолвствовал, но зато со скрипом отворилась сама дверь. На Янку с нескрываемым пренебрежением вопросительно смотрели две молодые девушки. Беспардонное вторжение нарушило их спокойное интимное чаепитие с половинкой кремового торта:
– Ну, и что вы девушка, ломитесь в самом то деле? Ясно ж написано: «Закрыто»! Седьмое марта – короткий день. Приходите после праздников. 
    Янка осознавала, что если сейчас ничего не решится, то до «послепраздников» она просто не доживёт: 
– Я вас прошу! Мне очень нужно. Срочно. Это очень-очень важно!
– Значит, вам важно, а что мы тоже люди и рабочий день у нас закончен, это для вас совершенно не важно?
– Нет, это важно, важно. Но помогите! Я – художница, я вам портреты нарисую. Вот возьмите, пожалуйста. С праздником вас! С наступающим! – Янка достала из рюкзачка несколько этюдов. 
– Ух, ты! Это маслом, да? Дай-ка мне вот этот, и тот ещё. Надь, возьми-ка вот себе с чайничком на кухню. Ну, ладно, что у вас там?
– Мне нужен адрес. Агранович Александр, предположительно проживает в районе Старого города, год рождения тоже предположительно …
 
    Янка выбежала на улицу, крепко сжимая заветную бумажку, не веря своему счастью: «Получилось! Вот она – судьба у меня в руке, на этом мятом сером клочке!»
    Рачительная мама Ира чётко рассчитывала расходы и выдавала дочери деньги на строго ограниченное количество поездок в городском транспорте. Лимит на сегодняшний день был исчерпан, поэтому Янке предстояла длительная пешая экскурсия в исторический район города. 
    Похудели и затвердели последние остатки чёрных сугробов, крыши оскалились чудовищными сосульками, истекающими обильной слюной, земля стыдливо обнажила свои изгаженные проталины. Янка шла очень быстро, временами переходя на бег. Со стороны могло показаться, что за ней кто-то гонится. В лицо без стыда плевал мартовский ветер, как наглый, распоясавшийся подросток. Словно хотел унизить Янку, а заодно охладить её импульсивное решение. 
    Вдруг она остановилась посреди дороги, так резко и неожиданно, что на неё с удивлением оглянулось сразу несколько прохожих. Янке вспомнилось недовольное лицо мамы Иры, когда кто-либо, рискуя быть проглоченным заживо, решался заявиться в гости без приглашения и предварительного звонка. «Зачем я иду? И что скажу ему? Может, он весь такой загадочный, потому что вообще давно и крепко женат? Ведь ясно ж дал понять, что я НЕ НУЖНА ему». Догадки одна страшнее другой терзали Янкино воображение.
    Мимо проносились торопливые людские потоки, а она, часто останавливаясь, подолгу смотрела прямо на ветер: «Повернуть, пока не поздно?» Слёзы текли по щекам тёмными дорожками, смывая остатки дешёвой туши: «Представляю, как у меня сейчас распух нос, и глаза, наверное, красные. Красотища! Но всё равно. Пойду. Если не сейчас, то потом никогда не решусь. Нужно довести дело до конца. Сделаю ВСЁ, что от меня зависит. Хуже всего – неизвестность». 
 
    Этот дом, стоящий в стороне от шумных магистралей, Янка узнала сразу, будто он был знаком ей всю жизнь. «Библиотечный кружок», возвращаясь как-то раз с пляжа, выкурил здесь по паре сигарет (прочли по статейке). Тихий, уютный дворик был словно специально укрыт со всех сторон от недобрых взглядов противников «литературных чтений». Янка вспомнила, что плакала здесь однажды, блуждая по городу в поисках успокоения от многочисленных обид, терпимых ею в трудных семейно-крепостных условиях. Этот милый четырёхэтажный «особнячок» так нравился ей, что она его даже нарисовала ещё тёплой осенью во время пленэрных зарисовок, выбранный в модели из-за странности архитектуры. 
     Дом имел множество рукавов, россыпь окон разных размеров и конфигураций. Соседство эркеров, лоджий, балкончиков и вынесенный наружу лифт, составляли такой эклектический салат, что невозможно было не удивиться столь необычному сооружению. Но самое ценное, что отличало шедевр замысловатого модернистского зодчества от однотипных серых кварталов – это чудесный двор. Всегда безлюдный, заросший кустами сирени, отлично маскирующими его от суетности городской жизни. 
    На металлической двери подъезда, к счастью, не оказалось ни кодового замка, ни домофона. Янка шла, как на эшафот, заставляя себя подниматься по широким ступеням. Всё в этой монументальной парадной, не похожей на стандартные лестничные клетки, казалось странным и одновременно очень знакомым: «Подъезд не запирается, а чистенько и цветы на подоконниках. Удивительное рядом…»
    Дверь с заветной цифрой «семь» сразу же выросла перед Янкой, как только она взошла на третий этаж. Квартира оказалась единственной на площадке. Янка в нерешительности остановилась. Она тяжело дышала, будто поднялась на высокий холм. Но чем дольше стояла, тем яростнее колотилось сердце и сильнее сбивалось дыхание. Она попыталась успокоиться и принялась рассматривать дверь. Массивная, тёмно-вишнёвая дверь с необычным звонком-ручкой, которую нужно было крутить вокруг своей оси. Словно вросшая в дверное тело, видавшая виды металлическая табличка не оставляла сомнений в правильности адреса «Серафим Агранович». «Все они там ангелы и серафимы, что ли?» – удивилась Янка.
    Набравшись смелости, она осторожно приблизилась к грозным вратам. Припав ухом к прохладной двери, прислушалась, стараясь угадать, что происходит внутри. Янка услышала заразительный женский смех. Тем не менее, в его переливах проскальзывали жутковатые воющие нотки. Второй мужской голос, явно принадлежащий Аграновичу, рассказывал хохотунье подробности какого-то забавного случая, возобновляя всё новые вспышки смеха, переходящего в визг. «Эх, была не была! Раз у них так весело, значит, бить не будут, по крайне мере, сразу» – ободрила себя Янка и постучала в дверь, боясь притронуться к чудному звонку. 
    Её не услышали, да и где было расслышать, когда хохотали всё громче и уже вдвоём. Наконец, после неоднократного требовательного стука, неприступная крепость забряцала всеми многочисленными цепями, замками, засовами и сдалась. На пороге возникла растрёпанная рыжая женщина без возраста в бесстыже-прозрачном пеньюаре и с чёрными подтёками туши на нижних веках. «Гелла!» – в ужасе промелькнуло в Янкиной голове. Вся Янкина напускная любезность и отвага моментально испарились. Она чуть слышно пролепетала:
– Здравствуйте, а Сашу позовите, пожалуйста.
– А Саши здесь нет, – бойко ответила «Гелла», смахивая выступившие от смеха слёзы и продолжая по инерции подхохатывать.
– А не подскажете, когда он будет?
– Его здесь никогда не будет, он здесь не живёт.
– Извините, – выдавила из себя Янка захлопнувшейся массивной тёмно-вишнёвой двери. 
 
Иллюстрация Юлии Нифонтовой

Иллюстрация Юлии Нифонтовой

 
Глава 13. Окно напротив
 
И никому я не могу поведать тайну,
Что есть на свете место моей смерти.
Не время, как у всех, а только место, 
Клочок земли, удобренный слезами.
 
…Я только здесь испытываю счастье…
И это место под окном твоим!
Фарида Габдраупова 
 
    Мелкий, колючий дождь поднатужился и припустил полновесными струями, желая доказать, что он не какой-нибудь ноябрьский нытик, а разухабистый весенний ливень, предвестник первых гроз. Казалось, что во дворике от обилия кустарников темнеет быстрее, чем повсюду. Ручьи дружно объединились в разливанный поток, покрывающий всю земную твердь. Янке чудилось, что она – единственный оставшийся в живых житель планеты посреди всемирного потопа. Зрелище было ещё более странным оттого, что она сидела на покосившихся детских качелях под стеной дождя, поджав промокшие ноги, совершенно одна. Перед ней маячила незавидная перспектива долгого возвращения домой по тёмным, сырым улицам. 
    Долго, не мигая, смотрела она в светящийся прямоугольник окна на третьем этаже, как смотрят в экран зомбированные компьютерными играми дети. От холодных струй едва спасало ржавое подобие крыши, водружённое над качелями, и натянутый до бровей капюшон куртки. Дождь настойчиво стучал по клавишам тысячи невидимых клавиатур, печатающих под протяжный качельный скрип печальные Янкины мысли: «Я – битый пиксель на мониторе жизни», – поэтично выразила она все свои знания информационных технологий. Посреди этого чёрного журчащего, беспрерывно текущего со всех сторон света, с неба, с крыши, деревьев, живого потока Янка вдруг ощутила необыкновенное блаженство от осознания отверженности, упоения своей горькой, неразгаданной тайной: «Только здесь я дома. Вот оно моё место!» 
    Она приходила сюда каждый вечер, чтобы увидеть волшебное прямоугольное светило, роднившее с воспоминаниями о нём. Иногда, когда очень повезёт, ей удавалось увидеть в окне неясные силуэты. В своих мечтах Янка часто под покровом невидимости пробиралась туда: влетая с порывом ветра в открытую форточку, проходя сквозь стену, заползая крошечным насекомым в загадочные чертоги квартиры номер семь. Больше всего на свете она хотела бы проникнуть в комнату Саши, но никак не могла представить себе обстановку, он просто не мог органично существовать ни в одном современном интерьере. Поэтому ей виделся то заваленный древними манускриптами готический кабинет Фауста, то причудливое пространство НЛО, заполненное сияющим туманом.
    Мутные, мокрые сумерки сменялись непроглядной тьмой, противоречить которой осмеливались только два светлых пятна, загадочная планета Сашиного окна и огонёк Янкиной сигареты. На этом необъяснимо притягивающем магическом месте Янкину душу раздирали наплывающие друг на друга противоречия. Радостное возбуждение вдруг резко сменялось отчаянной безысходностью: «Умереть бы мне здесь под твоим окном, как бездомной собаке».  
    Дождь прекратился так же неожиданно, как начался, будто кто-то там наверху резко закрутил гигантский кран. С карнизов, веток деревьев и навеса над качелями наперебой зацокали увесистые капли. «Вот он мой унылый, дождливый, никому не нужный день рождения», – печально констатировала для себя Янка. Далеко, в непроглядной тьме, угасли все детские надежды на этот праздник. Но одна, самая главная, пожалуй, осталась – загаданное желание. Янка вспомнила, как всего пару часов назад мама Ира преподнесла подарок в своей неподражаемой манере – в неистребимой злобе кинула в лицо имениннице свои, почти новые, сапоги на высоких каблуках, сама в которых ковылять была уже не в силах. Неприятности, связанные с домашним чествованием, были с лихвой компенсированы счастливой возможностью загадать желание и задуть свечи на синем фирменном мамином торте «Негр в пене». Желание было только одно. Оно безгласным криком раздирало изнутри: «Хочу видеть ЕГО-О-О-О!!!»
    Стоически вытерпев необходимый минимум присутствия за праздничным столом, Янка улизнула из отчего дома под пьяные запевы родни. На всех парусах неслась она сюда – на ржавые качели, куда стремилась теперь ежечасно, где был отныне её храм, алтарь и настоящий праздник. Ведь там каждую минуту было возможно чудо – мог появиться он! И тогда всё выяснится, что рыжая Гелла наврала, и они с Аграновичем станут счастливы, и снова улетят в бесконечное звёздное небо! Янка проводила в заветном «Сашином дворике» почти всё свободное время, но ни наглую Геллу, ни её таинственного собеседника увидеть пока не удавалось. А это означало, что встреча возможна, она впереди и может быть очень скоро или прямо сейчас… 
 
    Время шло. Дни тянулись за днями. Ничего не менялось. Ожидание счастливой встречи отдвигалось всё дальше и меркло где-то далеко в унылых суетных буднях. Иногда, встрепенувшись, Янка вновь предпринимала отчаянные попытки поиска следов своей потерянной любви то в Интернете, то в телефонном справочнике. Но никак не могла решиться повторить подвиг и зайти в подъезд Аграновича ещё раз. Как только она подходила к вожделенному объекту и дотрагивалась до дверной ручки, сердце начинало бешено колотиться в горле, пульсировать в висках. От страха она впадала в оцепенение и предобморочное состояние. Опасный аттракцион повторялся с завидной регулярностью, продолжая провоцировать к новым попыткам. В очередной раз, потерпев фиаско, Янка ретировалась на свою, ставшую уже родной «Сашину качельку» и ощутила наплывающую острую душевную боль. 
    Чаще всего такие моменты накатывали на неё дома, тогда уединившись перед зеркалом, она брала большую цыганскую иглу и с каменным выражением на лице прокалывала себе мочку уха. Замена невыносимого душевного страдания физической болью, приносила облегчение до следующего рецидива: «Чего только не сделаешь ради выживания!» Незажившие дырочки можно было неоднократно раздирать серьгами, продлевая сомнительное удовольствие. За два последних месяца на её левом ухе прибавилось четыре серебряных колечка. Это мазохистское увлечение пирсингом пришло случайно, когда Янка, спасаясь от депрессии домашней работой, пыталась зашить грубой ниткой свои драные тапки, нечаянно вонзила толстую иглу глубоко в палец. Изматывающая душевная тоска, словно испугавшись укола, спряталась и на время затаилась. 
     Довольно сносное настроение длилось почти весь вечер. Даже ночью она не стала по обыкновению захлёбываться в рыданиях, глуша их в обильно смоченной подушке, а забылась крепким сном ткачихи, перевыполнившей план. Но сегодня боль, притаившись на время, накрыла её, застав врасплох, растерянной и безоружной: «Почему всё так? Люблю его больше жизни. Я бы сделала для него всё. Хочешь, бери мою жизнь. Не жалко! А ведь мы могли бы быть счастливы. Неужели эта боль будет длиться вечно?»
    Янка судорожно подкуривала сигарету, трясясь, как в лихорадке, так что со стороны можно было принять её за наркоманку в период ломки. К сожалению, спасительной цыганской иглы под рукой не оказалось. «Напутали, видать, эти дуры со справки. Не было там никогда никакого Саши, и нет, а в квартире алкашка какая-то живёт. Вот и всё! 
– А как же табличка на двери? 
– Пора уже взглянуть правде в глаза. И нечего здесь сидеть-высиживать каждый день. Не нужна ты ему, чего ещё не понятно то?
– Почему?
– Да потому, что ты – страшная, толстая. А на что ты надеялась, идиотка? – кричали внутри Янкиной головы злые голоса: «Что же мне остаётся? Раз любимому и единственному на свете я не нужна, то ждать нечего – отдамся первому встречному. Возьму и выйду замуж. Да! За любого, кто первый предложит. А чего время терять? С сегодняшнего дня совершеннолетие катит в глаза, а с годами-то я краше не стану. Останусь отвратительной вредной старой девой, как Резина. Вот ужас-то где!» Подлая боль меж тем усилилась многократно, и терпеть её, казалось, больше нет сил: «Сейчас прожгу руку сигаретой, может, отпустит?» Она уже поднесла к самой ладони зажжённую сигарету, предчувствуя, как ожог и запах жареного мяса вырвут её из холодного отчаяния. Вдруг, над самым ухом, из темноты раздался голос, показавшийся ей знакомым:
– Девушка, прикурить разрешите.
    «Да уж первый встречный оказался на редкость оперативен», – с горькой усмешкой подумала Янка и протянула в темноту свою зажигалку.
– А сигаретки, извините, вольному стрелку не найдётся?     
    «Разговорчивый слишком. Ещё и впрямь привяжется», – ужаснулась Янка и с нескрываемым раздражением, совсем как мама Ира, сунула открытую пачку в том же направлении, и чуть не свалилась от неожиданности со своего скрипучего трона, когда тусклый огонёк мельком осветил лицо незнакомца. Молодой человек был удивительно похож на Аграновича. Блондин, тот же тип лица, прямой, чуть загнутый по-кавказски нос. Темнота и воспалённое Янкино воображение моментально дорисовали образ, придав ему ещё больше схожести. 
– А я гляжу, ты всё в нашем дворе. Меня ждёшь? 
– Вам не всё равно? И не тыкайте мне, пожалуйста! Мы с Вами гусей вместе не пасли!
– Дык, какие проблемы, давай попасём! – пошловато загоготал парень и смачно сплюнул.
    «Нет, это явно не Агранович! Ничего общего!» – Янка молча встала и решительно двинулась прочь от назойливого незнакомца.
 
Мефистофель: Ты ж мне черкни расписку долговую,
Что б мне не сомневаться в платеже…
…Листка довольно. Вот он наготове.
Изволь тут расписаться каплей крови.
…Кровь, надо знать, совсем особый сок…
Иоганн Вольфганг Гёте «Фауст»
 
– Не, ну чё сразу убегаешь-то? – Парень крепко держал Янку за рукав. - Я, мож, такую девчонку всю жизнь искал. Да я, мож, тебе всю душу готов отдать!
– Ерунда какая! Не гони!
– Я гоню?! Плохо меня знаешь!  
    Было ясно, что парень очень желает познакомиться, но в силу ущербного интеллекта получалось это у него из рук вон плохо. Понимая, что так просто от него не избавиться, Янка достала из внутреннего кармана карандаш с блокнотом, где делала ежедневные зарисовки:
– Тогда пиши.
– Чё? – Парень с энтузиазмом схватил блокнот и карандаш.
– Я такой-то, такой-то находясь в здравом уме и твёрдой памяти, отдаю данной девушке свою бессмертную душу, безвозмездно, то есть даром. Число, месяц.
– Подпись?
– После… У тебя булавки нет?
– А чё?
– Необходима капелька крови. Так, для формальности.
– Ну, лады, – оловянный взгляд молодого человека озарило подобие удивления, и он с энтузиазмом начал царапать крупные каракули. 
– Готово? – Янка взяла листок, тускло освещаемый зажигалкой: «Я, Агранович Александр Серафимович, находясь в здравом…» Слова заплясали у неё в глазах и враз рассыпались.
– Ты чего понаписал? А?! Я сказала свою фамилию писать. Своё имя, а не чужое!
    Лицо у мошенника вытянулось. Он уставился на Янку, округлив глаза: 
– А ты чё, как узнала-то? Ну, понял, я тада… – Под тяжёлым Янкиным взглядом парень засуетился и вроде бы засобирался уходить, но что-то его удерживало. Внезапно он резко выхватил блокнот и порывисто написал: «Я, Олег Антипов, нОхАдясь в здравом уме и твёрдой памяти, очень хочу познакомиЦА». 
– Меня, ваще-то, Антипом кличут – в основном, – он с жаром протянул Янке свою руку, сплошь покрытую татуировками, проглядывающими даже в тусклом свете от зажигалки. Пальцы были увиты вензелями наколотых перстней с одним реальным кольцом-печаткой, на котором угадывалось раздутое изображение черепа с признаками гидроцефалии.
– Творческий псевдоним? – язвительно усмехнулась Янка. 
    В единый момент она почувствовала, насколько все эти клички, татуировки, лагерный шансон, жаргонные словечки, весь блатной антураж чужды ей и глубоко отвратительны. Она ещё раз мельком взглянула на мятую расписку. – Знаешь Аграновича? – спросила она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. 
– А то! Карифан мой. С детства в одной песочнице косяки шкерили.
    Это самоуверенное заявление, совершенно не сопоставимое с Аграновичем, стало решающим в дилемме: продолжать знакомство с подозрительным субъектом или всё же послать? «Конечно. Немедленно. Задружить насмерть. Влезть под шкуру, стать самой лучшей, единственной, необходимой. Ведь он знает Аграновича! Это главное. А вдруг, чем чёрт не шутит, эта гнилая ниточка приведёт к НЕМУ?!» Но ниточка вилась, опутывала, вязала по рукам и ногам, и не приближала, а всё дальше и дальше уводила от мечты.
– Да хрен его знает, где он щас Санёк этот шарится. Сам в непонятках…  
 
    Скороспелая весна успела несколько раз сменить гнев на милость, принарядиться, подобрав с улиц вытаявший мусор, ослепить солнечными зайчиками, гоняя по двору одуревших котов. Как обычно. Но всё же что-то разительно и безвозвратно изменилось и никогда уже не будет прежним.
    Пройти по ЕГО двору – вот оно первое, простое оправдание порочного влечения к Антипу, придуманное Янкой для самой себя. Странное смешение чувств отвращения и зависимости она нарекла термином «эстетика безобразного», вычитанным из чужих конспектов по истории искусств. Мучительно и одновременно притягательно видеть двойника Аграновича. Он словно эрзац из подкрашенного желатина, претендующего на звание красной икры. Когда Антип курил молча, Янка любовалась им, впадая в благоговейный экстаз, но стоило ему открыть рот, как очарование моментально испарялось, сменяясь на досаду и раздражение. 
    Зато теперь у неё появилась волшебная возможность каждый вечер пересекать священный двор уверенной походкой человека, спешащего по делам, а не мозолить людям глаза под окнами, назойливым попрошайкой. Каждый раз Янка подходила сюда, как на исповедь, с отчаянным призывом и мольбой в замирающем сердце. Но неподкупный Дух Его Величества Сашиного Двора оставался глух к Янкиным страданиям, и при внешней приветливости, хранил ледяное равнодушие, как хитрюга – японский бизнесмен. Янке так и не удалось повстречать ни самого Аграновича, ни его странной сожительницы, похожей на Геллу.  
    Первый необдуманный шаг. Второй. Третий. Как легко решиться на первые шаги, ведь, кажется, так далеко ещё до вершины, а значит, и расплата не скоро. Всё, что было связано с Антипом, окутывала серая, беспросветная муть. В глубине души Янка надеялась, что до серьёзных отношений с ним никогда не дойдёт, однажды она встретится с Аграновичем – и всё счастливо решится само собой. 
 
    Однокомнатная «хрущоба». Продавленный диван. Густой замес табачного смрада в сочетании с вонью кошачьей и человеческой мочи. У облупленной стены запущенной комнатёнки теснится железная кровать без матраца. Прямо на металлической сетке лежит великовозрастный детина без единого проблеска интеллекта, напоминающий гигантскую мокрушу. Это Валик – младший брат Антипа. Его основные занятия – под нечленораздельное мычание пускать пузыри слюней и обильно орошать свежей порцией испражнений свой прогнивший матрац, который каждое утро вывешивают на перила балкона, на радость мухам, отпугивая издёрганных соседей. 
    Людмила Ивановна – Мамлюда, бывший секретарь партийной организации, завуч престижной физмат-школы, а ныне конченная хроническая алкоголичка, редко вмешивалась в общее течение жизни. Обычно, если она присутствовала по месту жительства, то представала в одной из двух ипостасей: спящей, где придётся, либо передвигающейся на автопилоте, в безумном сомнамбулическом состоянии, с обмороженными глазами и с песней собственного сочинения: «Напилась до усрачки… Не дойду я до тачки…» 
     В те редкие осознанные фрагменты биографии, когда она была в состоянии говорить, вспоминала своего мужа – офицера, грубого и запойного, бросившего её в дальневосточном гарнизоне с двумя малолетними детьми. Строгая женщина на замусоленной фотографии, которая каждый раз при относительном протрезвлении демонстрировалась Янке, даже отдалённо не напоминала Мамлюду – прокуренное, пропитанное суррогатным спиртом существо, с нечесаным реденьким седым хвостиком, в разбитых очках и засаленной, побитой молью кофте неопределяемого цвета. 
– Послушай меня, Клеопатра, - поучала она, тряся перед Янкиным лицом тёмно-коричневым, потрескавшимся кулачком, похожим на куриную лапку, – Запомни, с любым человеком жизнь может сделать всё! Как бы кто нос ни задирал, а и не заметишь, как можешь стать бомжом, вором, да кем угодно. Любая самая гордая и правильная девочка сделается вокзальной проституткой. Запросто! Потому что обстоятельства так могут сложиться. И против не попрёшь. Вот я…
    Далее следовал бесконечный путаный рассказ, изобилующий каждый раз всё новыми жуткими подробностями из жизни опустившейся женщины. Глядя на неё и слушая о том, как поначалу Мамлюда пыталась противостоять судьбе, Янка сделала вывод, что никогда не станет рожать детей. Если бы муж бросил Людмилу Ивановну одну, спутавшись с очередной казарменной примадонной, то, возможно, Мамлюда попереживала б для порядка, но выдюжила и не спилась. И увольнение тоже, может, пережила, устроилась бы куда-нибудь на первое время, чтоб на хлеб хватало. Но тянуть на себе ещё двоих не нужных никому в мире, кроме неё, «цветов жизни»... ежедневно казниться, глядя на двух вырожденцев, интеллигентной в прошлом женщине было невыносимо: «Воспитание – воспитание. Чушь! Вот он как родился с первого дня – сволочь, и оглоблей его не перешибёшь!» Ну, с Валиком всё было понятно, больной человек, полностью зависимый, не способный даже мало-мальски обслуживать себя. Что с него взять, дурак он и есть дурак. Пользы от него, конечно, никакой, но и вреда тоже, кроме эстетического. 
    Антип был, по мнению Мамлюды, так же невыносим, но гораздо вредоноснее брата: «Страшен не просто дурак, а страшен инициативный дурак!» Антип явно относился именно ко второй, более удручающей материнское сердце категории. Он с рождения обладал кипучей энергией при полном отсутствии влечения к культуре и образованию. Кочуя по интернатам и приёмникам-распределителям, Антип встретил своё совершеннолетие в колонии, угодив туда по «хулиганке», так и не осознав, за что именно. Несмотря на всю «прелесть» морального облика, Антип весьма удачно устроился и преуспевал в жизни. Карьера таксиста ему удалась, к тому же он как-никак, но содержал забубённую мамашу и трутня-Валика. 
     Иногда Антипу удавалось неплохо подзаработать. Но сколько бы ни было у него денег, их ему всегда почему-то хронически не хватало. Не только финансами, но и всем в доме заправлял именно он. Мамлюду Антип держал в чёрном теле и периодически поколачивал, а беспомощного братика оформлял в специнтернат. Протрезвев, что случалось не часто, Мамлюда устраивала по этому поводу героические истерики. И неизменно получала от Антипа очередную зуботычину, а, поплакав, в качестве утешительного приза – сотку-другую, отправлялась заливать мысли о реальности с такими же горькими забулдыгами. Грозный Антип держал в почтительном страхе не только семью, но и всю округу. По малейшему поводу он мог неожиданно впасть в несанкционированную ярость, рвать, крушить, уничтожая остатки посуды и постельного белья, ударить кого угодно (особенно бурно он реагировал на вид форменной фуражки сотрудника ДПС).
    Единственный человек, кого эти энергичные выпады совершенно не впечатляли, была Янка. Она самозабвенно передразнивала его безграмотную речь, ежеминутно тыкая в его бескультурье, приблатнённую безвкусицу, унижала и демонстрировала пренебрежение, осознанно пытаясь навлечь на себя его неуправляемый гнев, ища смерть в поножовщине. Зная, что подруга не боится его, Антип проникся к Янке глубоким уважением, требуя от окружающего мира поклонения своей королеве.
    Каждый раз, посещая «логово», Янка приносила для несчастного Валика жвачку или чупа-чупс. Хотя Валик и без того всегда восхищённо таращился на неё, как дремучий папуас на сверкающую кремлёвскую ёлку. Мамлюда так же признавала Янку непререкаемым авторитетом: 
– Клеопатра, ты положительно влияешь на этого дебила (Янка путалась, на какого именно). Лучшей снохи и представить не могу. Только прошу, не бросай нас! 
    Вечера коротались на крохотной кухне. Никто не смел нарушать царственный покой в кишащих тараканами чертогах. Мягко тлела тусклая настольная лампа. Убаюкивающе бренчал магнитофон. Антип молча, как неугомонный Гефест, чинил разнообразные вещи, порушенные им же в ходе недавнего воспитательного процесса, кипятил на вечном огне закопчённой газовой горелки смоляной чифирный гейзер. По сути, Антип не доставлял Янке особых беспокойств. Он изо всех сил старался ей нравиться и беспрекословно подчинялся с таким смирением, что это не могло не растрогать. 
     Непроходимая его глупость и неотёсанность порой сильно раздражали, но Янка не умела долго сердиться, а так как была совершенно равнодушна к Антипу, то и не пыталась его переделать. Сексуально Антип был поразительно не образован для своего возраста и с наивностью дошкольника пересказывал байки из дворового фольклора типа, «как одна тётка родила от добермана». Максимум что мог себе позволить «гроза микрорайона», это, изрядно подбодрившись спиртным, в пылу неконтролируемой страсти воровато сжать Янкину грудь и тут же машинально отскочить, спасаясь от неминуемой затрещины. Такое положение дел Янку абсолютно устраивало.
    Но главное достоинство Антипа было то, что он не мешал ей, замерев, подолгу смотреть в одну точку. Янка сидела на широком подоконнике и лениво курила одну сигарету за другой, растягивая удовольствие на весь вечер. Ведь она ежедневно приходила сюда с единственной целью – видеть окно Аграновича. 
     Янка безотрывно всматривалась сквозь грязное стекло кухни, два таких разных оконных проёма находились точно напротив друг друга. Когда в сизой от дыма кухне уже трудно было дышать, Антип открывал оконные рамы, и вход в волшебный мир Аграновича становилось ещё ближе. Из грязного дупла без занавесок можно было совсем близко – на одном уровне, наблюдать за таинственной жизнью золотого прямоугольника. Там рано выключали свет и в таинственной глубине бродили прозрачные тени, мерцали огоньки, в непогоду же створки всегда открывались, выпуская биться на ветру белоснежные шторы-крылья.
 
 
Глава 14. Фольклорный элемент 
 
Яга: Я – фольклорный элемент,
У меня есть документ.
Я вобче могу отседа
Улететь в любой момент!
Леонид Филатов «Про Федота-стрельца, удалого молодца» 
 
    В кривом переулке из частных домов, сиротливо жавшихся к церквушке, проживала древняя бабка Антипа, мать Людмилы Ивановны. Отношения между матерью и дочерью явно не складывались и больше были похожи на взаимную вражду. Янку это вовсе не удивляло, опираясь на собственный опыт, она знала, что бывает и хуже. Настораживало другое, с самого первого дня знакомства с «весёлой семейкой», Антип и Мамлюда настойчиво тянули её в гости к бабушке. Для пробуждения стойкой мотивации Антип наперебой с мамашей цветисто рекламировали старушкины достоинства, не подтвердившиеся впоследствии ни по одному пункту: 
– Бабушка очень добра и приветлива, чрезвычайно обеспечена. В подполье у неё несметные богатства, а в огороде зарыт чугунок полный золота, персидские ковры вместо обоев и на потолке тоже. А ещё бабка-уникум классно гадает, чего не скажет – всё непременно сбывается! 
    Поначалу совместное посещение посторонней родственницы казалось Янке излишним, но потом, под бомбардировкой приглашений и обещаний познакомить её с замечательной пенсионеркой, смирилась с этим, как с само собой разумеющимся, обязательным визитом вежливости. Подготовка к походу растянулась на несколько недель. Наконец, ради этого эпохального события Мамлюда собрала всю волю в кулак и четыре дня не брала в рот спиртного. Умылась, причесалась, сменила кофту на менее дырявую, и подвела глаза наслюнявленным карандашом. Валика нарядили в почти белую рубашку и галстук-бабочку, оставшийся с незапамятных детсадовских времён. Антип в весёлом возбуждении радостно повторял одну и ту же фразу, как заведённый, не меняя в ней ни одного слова:
– А я вот, Янчик, «хавчиком» затарился. Не боись, и «кислятину» твою не забыл, – Антип гордо кивал на одинокую бутылку шампанского, сиротливо прижавщуюся к целому отряду «беленькой».
 
    Низкую скрипучую дверь покосившейся хаты открыла сама хозяйка – Карагаевна, весьма колоритная особа, способная запросто лишить всенародной славы и заработка бесподобного Милляра. Долгого вхождения в образ не требовалось. К тому же киностудия могла бы существенно сэкономить на гриме, костюмах и реквизите. Старушенция с первых минут знакомства поразила Янку своей прыткостью и бесцеремонностью. После дежурного приветствия сухопарая милляровская конкурентка, демонстрируя любезность, ловко сдёрнула с Янки короткое чёрное пальто, ставшее тесным маме Ире и потому презентованное дочери на очередной праздник. Когда Янка попыталась повесить «наследственную мантию» на вешалку, старуха буквально выдернула её из рук и скрылась в лабиринтах тёмных комнатушек, приговаривая, как заклинание: «Там сподручнее будет, там сподручнее…».
    На вышитой скатерти гостей ждал пузатый старинный самовар в окружении ватрушек, маринованных огурчиков, грибов, жирных блинов и жареных окорочков. При обилии икон последнее обстоятельство удивляло: вовсю шёл Великий пост. Бабка с энтузиазмом уплетала принесённую Антипом колбасу, чокалась водкой, беззлобно понося дочь матом, громко хохотала, обнажая единственный длинный коричневый зуб, то вдруг замирала и насупясь всматривалась в самую сердцевину Янкиного перстня.
    Несмотря на долгую разлуку, поговорить родственникам было не о чем, поэтому, опрокинув по-быстрому несколько рюмашек беленькой, они принялись энергично ругаться, с искромётностью русской плясовой. Даже Валик похрюкивал необычайно бодро и сердито, изображая участие в общем веселье.
– Што ж ты, доща дорогая, не шибко-то маму торопишься навестить? Не заслужила, видать, от тебя такого почёта! Вот упаду, обмыть и то некому будет! 
– Навещать-то вас – себе дороже! Не больно-то вы нас, мама, жалуете.
– А за што ж тебя, шалава подзаборная, жаловать-то? За то, што у прошлом годе у меня пухову подушку уташшыла иль за то, што последне одеяло пропила?
– Вот вам только и в радость, что судьбой меня моей попрекать УЖАСНОЙ!
– Ой, сю-сюдьбёй узясьнёй! Хто ж её изделал такой? В наше время аэротикой не занимались. Мало я тебя от хахилей твоих грёбасных спасала? Ихде благодарность? Подавчера кинулась, а настойки аптекарской и нету. Твоих рук дело! Тадысь приходя ко мне. Дайте, мама, денех. Ребёнок более, умирае. Как порядошна! Ну, я чё? На, доща! А у самой душа-то болить. Думаю, вдрух и взаправду помрёть Валенька наш родненький. Пошла. Глядь. А эта сучка пьянюшша в дымину в грязи валяицца! ДАРАСТУДЫТТВОЮВТРИБОГАМАТЬ!!!
– Мама, идите на хер!
– Ну-ка тихо! – Вмешался Антип – Мы чё тут собрались? Ругань штоль слушать? Останетесь вдвоём, перетрёте по-родственному. А щас предлагаю выпить за мою любимую девушку Яночку! 
– И то верно! За тебя, Клеопатра!
    В течение оживлённого застолья бабка несколько раз вскакивала и без лишних объяснений растворялась в закоулках сказочной избушки, состоящей, как пчелиные соты, из многочисленных ячеек – закутков. Странно, но с улицы домик казался гораздо меньше, чем изнутри. В моменты этих неожиданных исчезновений Мамлюда и Антип, пытаясь сгладить загадочное поведение хозяйки, резко переключались на Янку с утроенным благоговейным вниманием, которое выражалось в соревновании, кто быстрее напоит её водкой. Однако Янка, находясь в необъяснимо отвратительном расположении духа, твёрдо стояла на своём и мрачно потягивала «кислятину»: «Боже! До чего я докатилась. Опустилась ниже канализации. Что за компания?! Алкоголичка плюс ведьма в маразме, овощ-дебил, психопат-уголовник и я – шиза в период обострения. Бесподобно! Но это всё равно лучше, чем чувствовать себя собачьей какашкой на продезинфицированной мамой Ирой кухне-операционной. Здесь хоть как-то уважают, своеобразно, конечно. Вон как все прыгают вокруг меня!»
    Одно из «английских» бабкиных исчезновений закончилось продуктивно, и распорядительница банкета вынырнула из бездонных глубин зазеркалья, победно демонстрируя замусоленную колоду карт. Янка терпеть не могла все карточные игры и никогда не могла оценить удовольствие «резаться в дурака», потому вздохнула с облегчением, когда услышала, что хозяйка намеревается гадать. 
– Сначала по руке, – буркнула сивилла, подсев к Янке и обдавая её смесью ароматов плесени и свеженького перегара. Она стремительно сцапала сначала правую, потом левую Янкины ладони, молча ощупала их, поворачивая у самых глаз, и так же резко откинула в явном разочаровании, не возвращаясь больше к своему предложению. Затем старуха стала аккуратно раскладывать карты с такой оскорблённо-кислой миной, что её длинный нос отвис, казалось, ниже загнутого подбородка.
– Бабанька, в очко сражнёмся! Пики-козыри, коки-пизари? – попытался загладить затянувшуюся паузу Антип.
– Притыкнися, наркомат! – грозно рявкнула старушонка и продолжила уже другим елейным голоском – Вота вижу, дощенка, усё вижу. Вота ты – невеста в белой хвате. Народу тьма-тьмушша. Волнуе-переживае. Будя поворот в твоёй судьбе, будя. 
    Когда из-за стола под руки выволакивали обмякшую Мамлюду, она, бессистемно кивая на все углы, заговорщицки шипела в Янкино ухо, как тянущий плёнку, допотопный магнитофон: «Там золото зарыто, там зарыто и там…». 
 
Отрывки из Янкиного дневника
    Вчера поймала себя на том, что смотрю в одну точку около двух часов! Не могу оторваться. Понимаю, что это ненормально, а сделать ничего не могу. Тело словно окаменело и душа тоже постепенно каменеет. Это, наверное, защитная реакция организма от перенасыщения болью и отчаяньем. Пытаюсь анализировать, но постоянно теряю мысль. В последнее время я не могу объяснить себе причину своих поступков. Выделились и до предела обострились только два взаимоисключающих состояния:
    Состояние № 1. Тошнотворное отвращение, густо замешенное на крайней степени презрения от одного лишь только вида Антипа, от его жлобских манер, ограниченности, развязной походки, безграмотной приблатнённой речи, от кончика коротко стриженых волос до носков вечно грязных кроссовок. Раздражение переходит в бешенство, а бешенство в апатию. НЕНАВИЖУ!!! 
    Состояние № 2. Начинается с лёгкого томления. Будто что-то не на месте, чего-то не хватает. Неотвратимо разрастаясь, беспокойство переходит в стадию буйного помешательства. Когда, теряя свою сущность, я готова лезть на стену, выть на луну голодным оборотнем. Кажется, что вот-вот разорвётся сердце, если сейчас, сию же минуту я не увижу его… постылого Антипа. НЕ МОГУ БЕЗ НЕГО!!!
    Я лечу к Антипу после занятий, проклиная и не понимая себя. А как только чуть успокоюсь, увидев «вожделенный предмет», то начинает стремительно сгущаться состояние № 1. Даже бабушкин перстень уже не спасает от этой необъяснимой изматывающей муки.  
    Проклятый Антипка всё вертится вокруг, вертится. Он всегда рядом. А я смотрю в одну точку – каменею. 
     А главное, что я приняла решение – больше не буду любить, и не буду страдать! Пусть другие, а не я. С меня хватит!!! Отомщу Аграновичу! И маме Ире, и всем. Выйду замуж за Антипку – пусть он любит, а я буду жить, как хочу. 
    И словно полегче мне от моей решимости, а потом снова будто игла сердце пронзит. И ворочается она там, в красной сердечной мякоти, и житья нет! 
    А на Пасху и вовсе случилось чудо несусветное! Я высказала маме Ире своё намерение относительно замужества, в надежде на незамедлительную казнь… Мама Ира была непредсказуема, как всегда, и встретила новость – никак, но после почти не наигранно ласкового христосования, ДОБРОВОЛЬНО погладила меня по голове!
 
© Нифонтова Ю.А. Все права защищены.

К оглавлению...

Загрузка комментариев...

Соловки (0)
Беломорск (0)
Деревянное зодчество (0)
Москва, ул. Санникова (0)
Москва, Центр (0)
Покровский собор (0)
Верхняя Масловка (0)
Этюд 2 (0)
Соловки (0)
Москва, Долгоруковская (0)

Яндекс.Метрика

    Рейтинг@Mail.ru  

 
 
RadioCMS    InstantCMS