ТМД-ОНЛАЙН!
ТМДАудиопроекты слушать онлайн
ПРЕМЬЕРЫ на ТМДРадио
Художественная галерея
Беломорск (0)
Соловки (0)
Этюд 2 (0)
Беломорск (0)
Троицкий остров на Муезере (0)
Троицкий остров на Муезере (0)
Троицкий остров на Муезере (0)
Ростов Великий (0)
Троицкий остров на Муезере (0)
Беломорск (0)
Соловки (0)
Автор - Александр Лазутин (0)
 

Новый День №13

 – Подруга моя – ведьма!!! Это я вам точно говорю! Только вы смотрите, больше никому ни-ни... этж типа – секретная информация! – жарко шептала Нина в самое ухо собеседника, делая при этом «страшные» глаза. Затем, резко меняла личину заговорщицы на скучно-обыденную физиономию, будто ничего и не происходило – и никто только что не шептал с мистическим азартом во взоре странные слова. Сей финт делал, по мнению хранительницы тайны, доверенную сенсацию ещё ценнее и значительнее. Нина любила сообщать эту тайну случайным знакомым, находясь в определённой стадии подпития, когда хочется обнять весь мир и крепко-накрепко задружить до гроба… с каждым… 
         Подруга, о которой шла речь, надо отметить, и на самом деле была… та ещё штучка! Во внешности явно прослеживалось влияние чёрного континента, что для жительницы сибирского посёлка было неожиданно и смотрелось весьма и весьма экзотично. Носила она яркую одежду в этническом стиле, крупные украшения, боевой макияж и звучное имя – Роксана – Рокси. 
         Познакомились подруги в гипермаркете, где обе работали. Нина в «Детском мире», а Рокси в «Художественном салоне». Заприметили девушки друг друга давно, но дальше мимолётной взаимной приязни, да банального «здрасти-досвиданья» их общение не продвигалось. Но однажды на общем собрании после поочерёдной взбучки, гендиректор по «имени» Поперёк-себя-шире решил подсластить пилюлю, сообщив, что сегодня в коллективе есть две именинницы и назвал Рокси и Нину. 
        Каково же было удивление обеих, когда выяснилось, что родились девушки не только в один год, но и в один и тот же месяц, день и час – ровно в полночь, так что в роддоме недоумевали – на какое число записывать новорожденных.
Забор покосился у ветхой избушки,
Уныло смотрящей в заброшенный край,
Пустые оконца, у двери игрушки,
Как будто оставлены здесь невзначай.
 
Давно заросли здесь травою дороги,
Нехожены тропы вдоль хилых домов,
И нет человека и вид здесь убогий,
Покинуты земли, неслышно шагов.
 
Вскормила земля не одно поколенье,
Но вырублены корни из русской души,
И старая память сомкнулась в мгновенье,
Вся жизнь потерялась тут в дикой тиши,
ОН. М-м-м… Как подумаю – даже в глазах темнеет, и сладкий трепет сползает по затылку. Нежная, молоденькая, аж светится изнутри. Ну, просто слюнки текут. А вкус её на губах, на языке… нет… не могу… ну, скорее бы…
Какая она вся наполненная, в меру пухленькая, гладенькая, крепенькая! Как подумаешь, прямо прыгает всё внутри и разливается горячей истомой.
И что может сравниться с ней, прикрытой этим пышным и душистым покрывалом. О, этот запах…
 
ОНА. Не понимаю! Как это можно – неужели мои страдания для него ничего не значат?..
И если бы – только мои!
 
ОН. Нет, с нею может сравниться только… только такая же свеженькая, вкусненькая, невыносимо притягательная… просто пальчики оближешь.
 
ОНА. И сколько нас таких! Ведь он и ему подобные ещё считают себя гуманными людьми. А что происходит со мной – это хоть кого-то волнует?
 
ОН. Не знаю, как другие, но этого наслаждения я не променяю ни на что.
 
Оп-панец! Появилась, аж на десятом этаже!.. муха. Первая в этом сезоне. Может, кто-то там ниже, в окрестностях земли, уже их встречал, а я так вижу в первый раз! Тут, в ночных возвысях, между мной и звездами только самолеты шныряют туда-сюда. Разврачиваются и смываются, кому куда надо. Да Да облака серой мутью затягивают звезды. Но те подмаргивают: не боись! Течением времени сдует любую завесу. Сдует все! Ага! И если всмотреться… мозгами, мозгами всмотреться! Мозги прорываются дальше, чем живые гляделки и всякие там оптические или радиотелескопники с электронным наведением на соседские окна через фазированные решетки… Да, мухаврик, если всмотреться внутренним мозговым локатором, возбужденным и подпитанным чем надо, то много чего еще можно высмотреть шныряющим между облаков и звезд. Ну, о том не сразу. Можа, оно только мерещится. Космос отдельно, мухи отдельно… Сейчас о нас с тобой. Ну, мухалет, давай, скрашивай моё одиночество.
Здравствуй, муха, жужжалёт! Лето пришло? А ведь никакого весеннего "журчат ручьи" не было. А лето уже есть... По виду, мухец явно юный. И вот стою я под мухой, а она тудыть-сюдыть, вверх-вниз-з-з-з...
Интересно, муховейка, ты кто по гендерной ориентации? Он? Она? Или трансвестит? Который свистит сквозь пятьдесят оттенков сексодрального?.. Кыш, неопознанный мухабельный мухбект! Ты наверняка вражий разведывательный беспилотник! Муходрон иэ Муходурска! Вот я тебя тряпкой!.. Лети обратно, к такой-то речной середине, ежели сможешь долететь! А мне и здесь хорошо. А вернешься – поймаю! И тогда не обессудь.
Прежде любой город строили так, что в сердце его оказывались не мэрия, не полицейский участок и не какой-нибудь памятник, а карусели и детская площадка. И это правильно. Потому что, если в голове может находиться что угодно — всякие мысли, слякоть, дождь или снег — в сердце обязательно должны царить смех и радость.
В давние времена, ставшие не историей даже, а легендой — не на церкви, не на музеи жертвовали богачи, а на ларьки со сладостями, лесенки, качели, песочницы и горки. Так что, чем больше места и чем зажиточнее бюргеры — тем веселее и вольготнее жилось ребятне.
В те далекие годы, уже покрытые пылью забвения, счастье меряли в детских улыбках, а младшего члена семьи на праздничных застольях непременно сажали во главе стола.
Городок Эленд — не велик и не богат, но и там вспыхивали каждый вечер огни в центральном парке, звучала музыка и неслись по кругу, задирая морды и раcпушив по ветру хвосты, карусельные лошадки. Белая, гнедая... белая, гнедая — через одну. Без всадников они скакали резво, оглашая воздух тревожным механическим ржанием. Как будто звали малышей покататься. Но мало кто откликался на их зов.
Иногда в парк забредал хромой Патрик и терпеливо дожидался, пока кто-нибудь из взрослых не подсобит ему взобраться на карусель. Зато спускался он самостоятельно. Накатавшись, кулем валился на деревянный помост и спешил уползти до предупредительного свистка. В другой раз глухая Сара с маленькой сестренкой Лизой проезжали два-три круга. При этом старшая девочка обычно зевала во весь рот и едва придерживала поводья, а у младшей глаза становились круглыми и блестящими, как агатовые пуговицы. А бывало, что фрау Больц усаживала в седло свою Анну, но та не любила скорости и после первого же круга начинала плакать. Мать сгребала ее в охапку и уносила прочь.
Толчком к этим размышлениям стало предложение редакции одной из известных у нас газет дать интервью на тему не утихающих споров о религии и ценностях, включая и такие, воспринимаемые многими, как пародийные, формы защиты национальные святынь,  которые мы встречаем в связи с шумом о фильме А.Учителя «Матильда». От предложения в редакции из благоразумной осторожности (как бы что-то не так или слишком уж «так» поняли) благоразумно отказались. А мысли-то остались. И от них никуда не деться. Вот и хотелось бы кое-чем поделиться. Предварительно оговорившись: я здесь не за красных или белых, ни за атеистов или адептов той или иной конфессии. Я тут вообще ни за кого. А лишь за то, чтобы мы и сегодня попытались сохранить в себе того мальчика из  андерсоновской сказки, который безо всяких изысков и «измов» еще не потерял способность смотреть на мир собственными глазами.
Только-то и всего. Но вполне осознаю, что именно это «только и всего» способно выводить из себя тех, кто во всякую новую эпоху ревностно требует ответить: «Ты за кого: за остроконечников или тупоконечников?
Сравнения, вроде бы, и несерьезные, а вопросы-то и в самом деле болезненнейшие, и размышления над ними – что кровь, капающая из-под свежих бинтов. И что же подталкивает к таким беспокойным мыслям?
Поэзии критическая масса
Вот-вот достигнет пика. Сколько нас,
Поэтов ныне, всяческих и разных,
Мечтающих подняться на Парнас.
 
Художников по духу и призванию,
А также чужаков со стороны,
Считающих, - в поэзии, как в бане,
Все могут меж собою быть равны.
 
Томимых то тщеславием, то жаждой,
Безумной, наяву, а не во сне,
Чем чётр не шутит, может быть однажды
С богами оказаться наравне.
За деревней, за речкой
Есть полянка сердечком,
Травы в пояс густые
Прячут листья резные.
Пр.
А у самой земли – ниц
Спелая земляница,
Ягода земляница
Ото всех хоронится.
2
Для кого наливалась
Краснощёкая сладость?
Чьё наполнишь лукошко,
Подсластишь чью дорожку?
Пр.
А у самой земли – ниц
Сочная земляница,
Ждёт-пождёт земляница
Кто ей ниц поклонится.
 Бобёр ёрзал по бревну из стороны в сторону и канючил - Ну пошли домой, ну пошли. Сил моих больше нет на это смотреть. Сейчас ей богу с бревна свалюсь, сраму не оберёшься.
Бобриха ткнула его лапой в бок. - Сиди и смотри, уже немного осталось. Потерпи. Я же терплю и ты терпи. Ты же в конце -концов мужчина. Если мы сейчас встанем и уйдём, что о нас другие звери подумают. - «Бобры ни черта не понимают в  искусстве. Посреди оперы уходят - фи, как некультурно!» 
  В лесном театре давали оперу  Верхне- острового  «Волки и другие  парно копытные». В первом акте  всё шло хорошо, актёры  играли и пели как надо, в полном соответствии с музыкой льющейся из соседних кустов. По после антракта  началось, что- то уму не постижимое. Дрозды  и соловьи  пели одно, волки на сцене выли совершенно другое. Кабанята  и крольчихи из кардебалета  вытворяли чёрт знает что. Создавалось впечатление, что Михаил Потапович Косолапый в  антракте  прошёл за кулисы и наступил на уши. При чём  всей трупе сразу.
   Наконец  белки сидящие на вершинах двух берёз  растущих по обе стороны от сцены дали занавес. Зрители одобрительно захрюкали, завизжали, заржали,  завыли и затопали. После чего рванули с места кто куда. Создавалось впечатление, что запрет  Косолапого на поедание  уже отменён и оголодавшие за время спектакля  хищники начнут охоту прямо здесь, на этом святом для леса месте.
 Чета бобров тоже поднялась со своего  бревна. - Выжили, досидели, не умерли - в  унисон  произнесли они и направились к своей запруде. Но не тут-то было. Дорогу им преградил  Олень с огромными ветвистыми рогами, главреж местного  лесного театра.
- Господин Бобёр, вы же у нас судья, на общественных началах. Я не ошибаюсь?